До войны он был уверен, что знаком хорошо только с кавалерийским делом. Академии он не кончил. Много читал, много думал о предстоящей войне, о России. Но все это, по его убеждению, не давало ему права считать себя полководцем. Может быть, поэтому все эти бороды, усы, крестоносные груди не вызывали в нем тогда такого омерзения, как сейчас.

«Как они могут быть спокойными, благодушными перед лицом врага? Как могут они не замечать своей отсталости, своей безграмотности! Ведь есть же среди них умные, талантливые люди!»

Последний разговор с Алексеевым запомнился навсегда. Брусилов уважал этого человека, доверял его знаниям и опыту. Поэтому, может быть, так было больно... «Службист. Господи! Неужели я такой же... только не замечаю этого? Вздор! Вздор!»

Брусилов ожесточенно трет седеющий бобрик своих волос. Он не любит в себе этих припадков самоуничижения. Он знает свои недостатки, но он не службист, нет. Из всех наград, полученных им, он любит только вот этот белый крестик — не тот, на шее, а на груди.

— Чепуха! — говорит он, подписывая бумаги.— Чепуха... мусор!

К чему это относится? К орденам или к бумагам? Около одиннадцати утра прибыл первый свитский поезд, через час бесшумно подошел к платформе императорский. Царя встретил Брусилов, чины его штаба и почетный караул из первой роты 16-го стрелкового полка, шефом которого был царь. Командарм отрапортовал о состоянии вверенной ему армии и доложил, что 16-й стрелковый полк, как и вся стрелковая дивизия, за все время кампании отличался беспримерной доблестью.

— Особенно должен отметить,- добавил командующий,— блестящие действия первой роты, находящейся здесь в почетном карауле. Она только на днях вышла из боя, уничтожив две роты противника.

Царь пожал руку Брусилову и нерешительно оглянулся на Николая Николаевича. Верховный, вытянув шею, почтительно заметил:

— Рота достойна награды, ваше величество.

— Всех? — бормотнул Николай полувопросительно и протянул руку за крестами.

За обеденным столом Брусилов сидит по правую руку его величества. Царь обращает свою речь к командующему армией, к генералу, не знавшему еще ни одного поражения, полководцу, завоевавшему эту землю.

Государь говорит медленно, четко и без запинки. Все любезно улыбаются, кроме командарма.

— В память моего приезда к вам,— говорит Николай и приподнимает свой фужер, приглядывается к бегущим вверх и лопающимся пузырькам яблочного кваса,— я жалую вас, дорогой Алексей Алексеевич, своим генерал-адъютантом.

Улыбки на лицах еще выразительней. Звенят фужеры. Брусилов подымается с трудом, точно у него отекли ноги. Слова его невнятны, он благодарит его величество, он награжден не по заслугам...

Двусмысленность этой фразы мало кто понял, но многим не понравился тон, каким она была произнесена.

— Самомнение, — говорит своему соседу Воейков (7), — пренеприятный субъект.

— Берейтор,— вторит ему сосед.

XI

Далеко не так приятно и спокойно прошли для царицы (8) дни разлуки с мужем. И то, что царь в ставке, я то, что, судя по его письмам, он «пришел к полному согласию с Николашей по многим серьезным вопросам», а следовательно, вышел снова из-под ее влияния, и то, что он встретился с пьяницей Веселкиным и, очевидно, выпивает с ним, и то, что слухи о назначении комиссии по делу Сухомлинова (9) и ее расследованиях ходили по городу в явно преувеличенных размерах,— все раздражало и усугубляло подозрительность царицы.

Дважды она встречалась с Распутиным (10) и подолгу беседовала с ним, Распутин настаивал на том, что пора сменить «Николашку» и взять командование самому царю.

— Будет меня папаша слушать — осенит его благословение Божие,— говорил Распутин.— Место его среди войска, а твое при министрах. Я тебя научу. Я на воле живу, мне видней, какой человек чем дышит... Пора тебе им показать, что ты царица. У тебя ума хватит.

Эти речи были приятны царице и одновременно пугали ее. Как пойти наперекор всем? Как заставить всех этих сановников, кичливых, вздорных, ленивых, подчиниться ее требовательной воле? Как, наконец, уговорить царя? Ведь он же больше всего любит свой царскосельский уют, свой сад, свои семейственные досуги...

— Друг мой, у меня не хватит сил на это.

Распутин смотрел на нее тяжелым, блестящим взглядом. Сидел в тени, под косым, мреющим светом лампад, длинные и прямые волосы его свисали на щеки; белой рукой поглаживал бороду, белая шелковая рубаха матово переливалась, скрадывала костистые плечи.

Аня Вырубова (11) лежала в постели, на высоко взбитых подушках, румяное лицо ее побледнело, осунулось за время болезни, она дышала со свистом, восторженно и благоговейно поддакивала старцу.