Калвер держал автомат дулом вверх и время от времени выпускал короткие очереди, заставляя крыс разбегаться в стороны, при этом они выискивали уголки потемнее, где их почти невозможно было разглядеть. Однако он заметил, что крысы уже немного привыкли к этой пальбе и не так боятся, как прежде, во всяком случае, они довольно быстро возвращались назад, лишь только Калвер прекращал огонь, и тихонько крались в том же направлении, будто сопровождали группу людей, выжидая наиболее подходящий момент для нападения.

Калвер снова нажал на курок, но автомат молчал. Черт! Кончились патроны! Он застонал от отчаяния.

До главной вентиляционной шахты было недалеко. Однако еще предстояло выбраться из этого коридора и повернуть налево к распределительному щиту, но у Калвера уже не было уверенности, что им удастся добраться до цели. Вода продолжала прибывать, стаи крыс шли за ними по пятам. Да к тому же все вокруг заволакивало едким дымом, от которого слезились глаза и невыносимо першило в горле. Это было что-то новое, непредвиденное. Дым спускался откуда-то сверху, окутывая все вокруг плотным туманом. Калвер почувствовал, что становится трудно дышать. О черт! Какое разнообразие возможных вариантов смерти ожидало их: помимо всего прочего, они еще могли задохнуться или заживо сгореть.

Взрыв, казалось, потряс убежище до основания. Калвер неожиданно оказался под водой: то ли сам нырнул, то ли его накрыло волной, образовавшейся при взрыве, – этого он не помнил. Взрыв оглушил его.

Вынырнув, Калвер обнаружил, что свет в убежище погас. Лишь откуда-то, из дальнего конца коридора, доносилось сюда какое-то дрожащее свечение. Что это, Калвер не мог понять, только видел, как это огненное мерцание, разрастаясь, с каждой секундой приближалось к нему, разрывая едкую завесу тумана, и вот-вот должно было поглотить его, сжечь, испепелить.

Калвер успел подумать, что в этом аду, в котором они все оказались, нет предела плохому – каждое мгновение порождает новый кошмар.

Реальность показалась Брайсу почище любого кошмара из его снов. Он вышел из забытья, уже отлично сознавая, что болезнь все-таки зацепила его. Ее симптомы еще не были очевидными, но сухость в горле, жжение где-то внутри и дикая головная боль говорили, что до агонии недалеко. Пройдет несколько дней – и появятся возбуждение, растерянность, галлюцинации, потом – спазм, окостенение шеи и спины, судороги, а там, глядишь, и паралич. В Штабе Гражданской обороны во время подготовки говорили об этих симптомах, и теперь Брайса бросало в дрожь при одной мысли о неминуемо надвигающейся боли. Скоро он не сможет пить, а уж это вообще приведет его в бешенство, заставит до смерти бояться любой жидкости, и даже собственная слюна будет вызывать ужас. Судороги и безумие постепенно доведут его до комы, полного изнеможения от боли, а следом за этим придет и смерть, которую поневоле воспримешь как милосердие.

Рука его на мгновение онемела, но тут он вспомнил, с какой стремительностью лечила его доктор Рейнольдс, и новый приступ тошноты охватил Брайса.

Сделав противоболевой укол, она сдавила обрубки его пальцев так, что они стали кровоточить еще больше. Затем, ловко орудуя шприцем, она ввела прямо в открытые раны бензалкониум, антисептический очиститель, а следом – небольшую дозу азотной кислоты. На его протестующие стоны она не обращала никакого внимания. К тому моменты, когда она обрабатывала его раны антисывороткой, Брайс уже рыдал и был на грани потери сознания. Но тут-то он и получил очередную дозу прямо в мышцу у запястья.

Брайс все еще молил оставить его в покое, а она уже принялась методично прокалывать его живот пониже четырнадцатого ребра, пятнадцатого, шестнадцатого... После семнадцатого он потерял счет. А доктор Рейнольдс тем временем невозмутимо растолковывала ему, что эта процедура, мол, совершенно необходима, если уж он собирается выжить. Она по-прежнему игнорировала его протесты, становившиеся все отчаяннее, но и все слабее по мере того, как игла снова и снова пронзала его тело. А она все говорила о том, что каждая инъекция – это, мол, разжиженный вирус, приготовленный из мозга бешеных животных... Как будто это могло волновать его в те минуты! Когда доктор Рейнольдс наконец кончила все процедуры, Брайса уже вообще ничто не волновало, даже о себе он не думал. Опрокинувшись в обмороке на койку, он погрузился в сладостное забвение.

И вот теперь проснуться, улавливая первые укусы этой проклятой болезни и понимая, что это не просто результат обезболивающих инъекций, не побочное действие антисыворотки, а что само лечение не помогает, что болезнь уже глубоко в нем... И ощущать, как она расползается, растекается с кровью по всему его телу, медленно начинать понимать, что не в порядке и еще кое-что, и все же продолжать лежать здесь вместе с другими еще уцелевшими больными под слабыми лампами этого корабельного лазарета, прислушиваясь к воплям и крикам за закрытой дверью, к этому странному скрежещущему звуку, к плеску воды вокруг коек внутри самой палаты. Какие странные звуки... Похожие на... на артиллерийскую канонаду!

Брайс уселся на койке, и все вокруг, кому позволяло состояние, проделали то же самое. Все были не просто испуганы, но впали в какой-то шок. Одна женщина вдруг пронзительно завизжала, увидев, что вода подмачивает ее матрац.

Небольшие волны стали захлестывать край одеяла Брайса, и он отодвинулся назад, к стене. Когда спустя мгновение вся эта битком набитая койками палата стала раскачиваться в безумном ритме маятника, он все еще не мог прийти в себя. Кто-то бултыхнулся вниз рядом с его койкой, и Брайс вздрогнул от укуса ледяной воды в щеку. В воду стали падать и другие, а Брайс, подтянув ноги, скрючился там, в темноте, между своей и верхней койкой, увертываясь от брызг, как будто это были капли кипятка.