И тут я, грешным делом, рассмеялся. Нет, конечно не злобно, но уж больно мелодраматично выглядела эта самая подростковая жалость к себе…

— Не смей надо мной смеяться! Не смей! Разве ты не понимаешь, ты только и делаешь, что демонстрируешь, какой я, по-твоему, недоумок!

— Я вовсе не считаю тебя недоумком…

— Но ты сам мне это говорил! Говорил, говорил! Прямо в лицо!

— Разве?

— Да, папа, говорил! Говорил!

Что ж, вполне допускаю, что действительно говорил, хотя от силы раз или два.

Я закрыл глаза. И неожиданно почувствовал себя очень усталым, очень печальным и очень далеко от дома. Меня вдруг захлестнуло осознание тщетности предпринятых усилий. Я уговаривал себя, что еще не поздно, что еще есть время исправить прошлые ошибки — визгливые нотки в голосе и оскаленные зубы, равнодушие и неосторожные замечания. Я сожалел, конечно, сожалел о словах, сказанных сгоряча, о сделанных мной вещах, но за всем этим всегда стояло… ведь очевидно, что всегда стояло…

Я тяжело опустился на каменную скамейку. Старик на скамейке.

— Ты в порядке? — спросил Алби.

— В порядке. Все отлично. Я просто… очень, очень устал. Путешествие было очень длинным.

Он подошел и остановился напротив:

— А что это у тебя на ногах?

Я вытянул ногу и повертел ею из стороны в сторону:

— Тебе нравится?

— Ты выглядишь нелепо.

— Да, я знаю. Алби, Эгг, может, все-таки присядешь на минутку? Только на минутку, а потом иди куда хочешь. — (Он посмотрел налево, потом направо, уже обдумывая план побега.) — На сей раз я больше не буду тебя преследовать. Клянусь! — (Он сел.) — Алби, даже не знаю, что тебе и сказать. Я надеялся, что нужные слова сами найдутся, но, похоже, я оплошал и не справился с этой работой. Не смог выразить все, что хотел. Надеюсь, ты знаешь, я искренне раскаиваюсь, что сказал то, чего не следует говорить. И не сказал того, что следовало сказать. Нередко это даже хуже. Надеюсь, ты тоже в чем-то раскаиваешься. Ведь с тобой, Алби, нам иногда было весьма непросто.

Он понуро опустил плечи:

— Да. Я знаю.

— Взять хотя бы состояние твоей комнаты. Складывается впечатление, будто ты нарочно хотел позлить меня.

— Ты прав, — рассмеялся он. — Ну да ладно. Теперь она в твоем полном распоряжении.

— Значит, ты все же едешь в колледж? В октябре?

— А ты что, собираешься меня отговаривать?

— Нет, конечно. Если ты именно так хочешь распорядиться своей жизнью…

— Да, именно так.

— Хорошо. Хорошо. Я рад, что ты едешь. То есть, конечно, не рад, что ты уезжаешь из дома, но рад…

— В общем, я понял.

— Твоя мать в ужасе. Не может представить, как она будет без тебя жить.

— Знаю.

— Более того, она подумывает о том, чтобы тоже оставить наш дом. Оставить меня. Но вы ведь всегда были очень близки, так что, подозреваю, ты в курсе.

— В курсе.

— Это она тебе сказала?

Он пожал плечами:

— Типа догадался.

— Ты не против?

Он снова пожал плечами:

— Она не казалась такой уж счастливой.

— Да, не казалась, ведь так? Но я пытался вести себя соответственно. Я надеялся, что мы хорошо проведем это лето, последнее лето, когда мы будем все вместе. Я надеялся, что она передумает. Возможно, я переусердствовал. Но это скоро выяснится. В любом случае. Прости меня за мои слова. Ведь я так не думаю. Что бы я там ни говорил, я очень горжусь тобой, хотя, быть может, и не демонстрирую своих чувств, и я уверен, что ты многого добьешься в будущем. Ты мой мальчик, и мне нестерпима сама мысль о том, что ты уйдешь в большой мир и не узнаешь, как мы будем скучать по тебе, как хотим, чтобы ты был здоров и счастлив, как мы любим тебя. И не только твоя мама, в ее горячей любви ты не сомневаешься. Но и я тоже. Я тоже тебя люблю, Алби. Ну вот. Думаю, я все сказал, что хотел. Теперь можешь идти. Делай что пожелаешь, лишь бы не во вред себе. Я больше не буду тебя преследовать. Просто посижу здесь немножко. Немножко передохну.

В тот же день, чуть позже, мы отправились посмотреть «Гернику». К этому времени страсти слегка улеглись и хотя некоторое напряжение между нами по-прежнему сохранялось — оно когда-нибудь исчезнет? — по крайней мере, молчание нас не тяготило. Пока мы обходили здание музея, я исподтишка рассматривал сына. Он был, насколько я мог судить, в той же одежде, что и в Амстердаме: в замызганной футболке, обтягивающей костлявую грудь, джинсах, явно нуждавшихся в ремне, сандалиях на почерневших от грязи ногах. На подбородке редкая щетина, крайне негигиеничного вида, волосы прилизанные и немытые, и выглядел он самым настоящим заморышем. В общем, все как обычно, и я был этому рад.

И вот мы уже стояли перед «Герникой». Картина, поразившая мое воображение своими размерами, неожиданно взволновала меня, чего я, право слово, от абстрактного искусства не ожидал (боже мой, Конни, только послушай, что я говорю!). Мне хотелось насладиться ею в тишине, но я не стал мешать Алби разглагольствовать об историческом контексте и значении работы — озарение, наверняка снизошедшее на него после штудирования соответствующей странички Википедии, с которой я уже успел познакомиться во время завтрака. Он очень много говорил, обращая мое внимание на вещи, очевидные для любого человека, мало-мальски сведущего в искусстве. Наверное, хочет меня просветить, предположил я. По правде говоря, рассказывал он неинтересно и порядком меня утомил, но я сохранял спокойствие и утешался хорошо известной поговоркой относительно расстояния между яблоней и упавшим яблоком.

В кафе для пассажиров напротив вокзала Аточа мы взяли churros con chocolate [63] .

Свет потолочных светильников отражался от оцинкованных столешниц, пол был усеян смятыми жирными салфетками. Конечно, не самое правильное время дня и года, чтобы есть жаренные в масле длинные кусочки теста, макая их в горячий густой шоколад, но уж очень хотелось спрятаться от удушающего полуденного зноя. Алби заверил меня, что здесь все именно так и делают, и, хотя кафе было абсолютно пустым, я предпочел не спорить с сыном.