Марина цепким ищущим взглядом царапала по торсу, рубцу на шее и утомленному стократным рассказом лицу претенденту в поисках истины. Щеки ее горели, бескровные губы сомкнулись поверх мелких зубов. Острый подбородок превратил ее в лисицу у продыха курятника. Юная фантастка, омываемая сквозняком истории, подбери подол, дабы не улететь! Тебе еще треба вызреть, чтобы принять: истина – наименьшее, что необходимо оформившемуся в человеческую особь эмбриону. Проклюнувшееся чувство вечного намекнуло: претенденту следует либо верить, либо нет.

– А сейчас тебе сколько лет??

– Моя жизнь! – избежал прямого ответа Димитрий.

– И ты не женат? – вопрос робкой смелости.

– Не сподобился найти достойную.

– И ты вправду царь? – голос сбился внезапной сухостью.

Казалось, еще минута, и претендент увлечет колеблющуюся фантастку под стеганое одеяло на запечатывание мечтаний. Хитренькая мышка отодвигалась от готового сладостно надругаться над ней котяры. Гладенькая ножка, завершенная бархатной с бантиком шлепке, выставленная ровно настолько, чтобы дразнить желание, не доводя до исступления, скрылась за подолом бежевой ночнушки. Подол пеньюара зашелестел к двери. Густо опушенные ресничками юркие глазки прикинули влияние на претендента сидевшего под балкой дьяка Отрепьева. Тот обмахивался от жары воротом расстегнутой ризы, будто не слушая.

На лестнице подле высланной за дверь Ханки встали навязчивые Грязные. Слуги Димитрия, они пришли из соседних сеней. Сидя на табурете при приоткрытой двери, Грязные делили ночь. Было еще рано, все трое не спали. Заигрывали со служанкой. Ханка сдержанно хохотала. По обыкновению выпивший Матвей щипал девицу и подначивал сыновей. Исидор горел, Севастьян сдержничал. Каждый на лестнице понимал: если продвинется господин или госпожа, они улучшат положение следом.

Марина Юрьевна и Ханка с задранными перед челядью носиками проплыли гуськом в девичью. Там, сев перед зеркалом, она подставила головку Ханке. Горничная вытащила булавки и благоуханной салфеткой стерла тушь, помаду, румяна, нанесенные на остренькое юношеское личико Марины непосредственно перед продиктованным исключительно сердечным любопытством ночным визитом.

Лежа в постели, Марина взвешивала за и против. Брак ее с человеком, подобным гетману Жолкевскому был бы куда более надежен.

Севастьян снял сапоги и, идя на носках, пробрался в гостевой зал. Сидя и прохаживаясь, с чарами старки в руках Мнишеки, Вишневецкие и Гойские гадали, не действительно ли претендент - царевич Димитрий, то не важно, а готов ли с этим согласиться король.

В зале краковского дворца папский нунций Рангони бросился с благожелательным приветом. В очередной раз явив послушание, претендент поцеловал нунцию руку. Получил благословение.

Король принял Димитрия в кабинете. Благородная голова его лежала на широком белоснежном гофрированном воротнике, как отрезанная голова Иоанна Крестителя на блюде. Темно – коричневые камзол и панталоны бесчисленно изрезались звездами и крестами, откуда торчала алая парча подкладки. Носы блестящих сапог короля загибались кверху. С подавленным смущением глядя в слащаво приветливые глаза Сигизмунда, претендент склонился над милостиво протянутой бледной дланью. Как положено, коснувшись бледными губами не белой королевской кожи, но тыла своего большого пальца. Вбежал мальчик – принц Владислав. Сигизмунд обнял ребенка, отстранил игрушечную саблю, едва не ударившую в лоб. Король сел на высокий стул боком к столу, сын на коленях, и ожидая московского сказа. Претендент обернулся на Мнишков и Вишневецких, перед носами которых камердинер закрывал двери. Димитрий легко заговорил по-польски. Он ясно понимал, что чистота его царской крови – только форма, не суть вопроса, потому повел о состоянии России на момент, когда выезжал из нее.

Предшествующая весна пролилась ужасными дождями. Десять недель лило так, что земледельцам пришлось отложить посев. Когда же пшеница и рожь поднялись и налились колосом, необъяснимый мороз в середине августа повредил хлеб. Зерна уродилось мало, его использовали на озимые. Тощее семя не дало всхода. Старый хлеб съели, и на будущий год нечем стало сеять. Гумна и рынки опустели, стоимость четвертины ржи возвысилась с двенадцати копеек до трех рублей. Власти открыли государственные житницы. Духовенство и вельможи согласились продавать свои запасы по заниженной цене. Ежедневно у стен Кремля целовальники из куч казенного серебра выдавали бедным по копейке. Меры бесполезные. Спекулянты скупали дешевый хлеб, на копейку прожить день в столице было невозможно. Благодеяние обратилось злом. Прослышав про дармовщину, из Подмосковья и дальних мест тысячи земледельцев с женами и детьми стремились на Неглинку, умножая число просящих рук. Драки за деньги и хлеб со стонами, увечьем, смертоубийством сделались непрерывными. Своры наглых обирали безгласных, и тем оставалось есть придорожную траву до рвоты и кишечного заворота. Мертвые валялись с сеном во рту. Съели кошек, собак, конину посчитали за лакомство. Осажденное воинство, боем защищало конюшни от озверевших толп. Каждый был за себя. За хлеб отказывались от детей и жен. Брошенные, запертые в домах старики напрасно молили об объедках. Матери для остальных готовили трупы угасших от голода младенцев. На улицах не только грабили и убивали, там ели друг друга. Человеческим мясом начиняли пироги, за серебро торгуемые. Полумертвые шатались по весям и стогнам, падали, издыхали, разлагались, заражали воздух смрадом у закрытых дверей богатых теремов. Приставы ездили по улицам в особых обозах с бочками. Подбирали мертвецов, обмывали, завертывали в белые саваны, обували в красные башмаки или коты, свозили за город в братские скудельницы, где за два года и четыре месяца положено сто двадцать семь тысяч трупов. Считая погребенных на церковных кладбищах, в Москве вымерло полмиллиона. Я ехал обезлюдевшей пустынею, встречая немногие подводы с хлебом, насильно с окраин конвоем стражи гонимые на Смоленск и далее в столицу.

Бояре и дворяне привыкли окружать себя толпами слуг, часто лишних, тешивших тщеславие, враждебных бережливости. В голод лишних людей распустили. Уксусом стала тем воля. Уволенные, страдая от мора сбились в шайки, промышляя проезжающими Особо заозоровала Новгород - Северская земля – литовская Украйна. Там поднялся атаман Хлопок, столь сильный, что Годунов послал утихомирить его стрелецкое войско. Смертию окольничего Ивана Федорова Басманова была отвешена победа над чернью.

Король задумался: воистину богата бедная страна, расстелившаяся за Днепром с Двиною. Шесть десятилетий Ливонской войны с финальным двадцатилетним припадком не ослабили ее, вот и после голода встанет. Сигизмунд прицепился к подробности имени окольничего. Претендент надавил на него, будто потерял человека нужного, упустил возможную собственность.

– Если у вас, московитов, у Ивана отец Иван, а фамилия Иванов, то будет он Иван дважды Иванов?

Смешок за дверьми, где подслушивали, лишенные прелести подглядывать. Претендент не смутился:

– Иван Иванович Иванов.

Сигизмунд засмеялся:

– Кто изобретатель чуда?

– Последнее установление за моим отцом Иоанном Васильевичем.

– А ты… вы? – глаза Сигизмунда блистали.

– Я – Димитрий Иоаннович, царь всея Руси, - спокойно и уверенно сказал претендент. Он поймал взгляд короля, тут же ускользнувший.