возвращаться. Брат встал за её спиной, давая тем самым молчаливое обещание присмотреть за ней.

Прощание вышло долгим, трогательным и... лишним. Мне было бы проще уехать тихо, без

проводов.

Поднимаясь по ступенькам, я обернулась и ещё раз, будто запоминая, всмотрелась в карие глаза со

смешинками-крапинками. Я не знаю зачем, просто что-то внутри щёлкнуло и вынудило меня

поймать этот взгляд напоследок.

В вагоне было душно и тоскливо...

Привычный образ жизни затянул, не оставляя времени на посторонние мысли, и я довольно быстро

забыла о том, что волновало меня в глубинке. Конечно, я общалась с братом и сестрой, но ни разу не

поинтересовалась у них Еленой. Брат как-то сам начал разговор о ней, точнее он позвонил и, срываясь, проорал в трубку, что её муж-тварь проломил ей по пьяни голову обухом топора.

Я не знаю, что должна была почувствовать, но почувствовала лишь тупую злость. Значит, лучше

такой, чем никакого? Кому лучше? Её детям, оставшимся на попечении бабки, пока их папаша

мотает срок, а мать жрут черви в могиле?

В какой-то момент размытые суетой жизни воспоминания вернулись. Я вспомнила размеренность

поселковых будней, летние вечера, душный воздух, клубы дыма в баре, грязную стойку и вечно

поддатую официантку, тёплые губы Елены, её голос и смешинки-крапинки. Последние ярче всего

выделялись на общем фоне. Они жгли душу, словно обвиняя меня в чём-то. В чём? В том, что у

каждого своя жизнь? Что людям свойственно забывать? Что хочется жить? Что Елена не стала

центром моего мира? Что я не сорвалась с места и не поехала туда? Что я злилась на её

бесхарактерность, приведшую к трагедии? Что я в какой-то степени ожидала нечто подобное? В чём?

Я не хотела быть тем, кем не являлась. Я не стала выжимать из себя фальшивые слёзы, оскверняя

тем самым то настоящее, что было между нами. Да, мне было грустно, мне было жаль, но я не

ощущала смертельной боли. Моя жизнь не закончилась. Эгоистично? Нисколько.

Я всегда ненавидела наигранную скорбь. Бывает, что человек после смерти внезапно становится

всеобщим лучшим другом, и те, кто порой не знал его толком при жизни, таскают на могилу цветы, льют слёзы и ведут разговоры о нём, якобы вспоминая, а на деле даже не представляя, каким он был.

В смерти не должно быть лицемерия. Оно чужеродно смерти. К чему это? Показ собственного

мягкосердечия? Да кому это нужно! Покойникам плевать!

Выдуманная скорбь заканчивается очень быстро, не успев пропитаться и каплей искренности. Я не

хотела так. Противно. Гадко. Подло.

Елены больше нет, между нами тоже ничего нет да и не было по сути. И только смешинки-крапинки

жгут душу...

Кто-то пихнул меня в спину, проталкиваясь к выходу из вагона. Час пик в метро. Обыденно.

Пятнистая толпа, вдавившаяся в железную коробку в спешке куда-то. Есть ли им дело до чужого

горя? Нет. У каждого из них свои проблемы, сомнения, тайны, желания и мечты. Им безразличны

смешинки-крапинки, всколыхнувшие во мне то, что хотелось бы забыть или хотя бы оставить в

дальнем ящике воспоминаний.

Я просто хочу жить.