В гардеробе Егор сбросил пальто на руки пожилой гардеробщице, прошел сквозь толпу зрителей, которые – прежде чем войти в зрительный зал - с интересом осматривали богатый интерьер театра, поднялся по лестнице на уровень бельэтажа и открыл знакомую до малейшей потертости на латунной ручке дверь. Переступил порог и остановился.

Эту ложу они с Максимом занимали уже который год. В ней было четыре стула для зрителей, два из которых обычно убирали во время их посещения, оставляя лишь те стулья, что стояли в первом ряду у самого края балкона. Тяжелые бархатные занавеси всегда были раздернуты так, чтобы зрители, сидящие в ложе, видели зал и сцену, но сами оставались скрытыми от любопытных глаз театральной публики.

Егор в некотором замешательстве смотрел на два пустых оббитых бордовым бархатом стула.

Когда-то давно, по ощущениям Егора - в прошлой жизни, Максим чуть ли не со скандалом забил себе место в дальнем от сцены углу ложи. Ему нравилось сидеть боком к залу, игнорируя при этом остальных зрителей, и он всегда стремился занять именно это место. Говорил, что так ему лучше видно и удобно полностью отдаваться музыке и игре актеров.

Равнодушному к своему местоположению во время спектакля Егору приходилось садиться на оставшееся свободное место и на протяжении всего спектакля изредка чувствовать виском и скулой долгие внимательные взгляды. Часто они напрягали и отвлекали его от действия, разворачивающегося на сцене, но несмотря на это, он еще ни разу не посещал оперный театр без Максима. Тот был большим любителем классики, и в основном именно он выступал инициатором таких культпоходов. За годы их совместных погружений в сказочный мир оперы Егор привык к назойливому вниманию конкурента, перестал спорить насчет того, кому какое место достанется, и со временем стал получать неподдельное удовольствие от того, что ему было с кем обсудить тот или иной интересный момент в спектакле.

Этим вечером он впервые пришел в театр без Максима и, следовательно, мог располагаться так, как ему заблагорассудится. У него не было необходимости напрягаться и спорить из-за ерунды, выискивать в голове колкие словечки и составлять их в искрометные ироничные фразы. Не было необходимости держать на лице бесстрастную маску глубокого пофигизма, а в душе при этом искренне потешаться над хмурой рожей обидчивого Максима. Без всего этого сопутствующего их походы развлекалова предстоящее культурное событие почему-то сразу виделось каким-то слишком обыденным и даже скучным. И из-за этого Егор тоже начинал злиться на Максима, потому что получалось, что этот мерзавец походя умудрился испоганить даже такую привычную вещь, как просмотр спектакля и тем самым опять же выбил Егора из его хорошо накатанной жизненной колеи.

Чтобы задавить нарождающееся раздражение на корню, Егор с некоторым злорадством и странным опасливым предвкушением – таким, будто он собирался нарушить вековое табу - приблизился к стульям. Поддержал морально злорадство, насмешливо фыркнул на боязливое предвкушение и, поколебавшись, уселся на место Максима. Расслаблено откинулся на спинку, закинул ногу на ногу и положил локоть на обтянутое потертым бархатом перильце балкона. В общем, принял именно ту вальяжную позу, какую всегда принимал перед спектаклем Максим.

Сцена была перед ним, как на ладони. Впрочем, с его обычного места она просматривалась не хуже. Егор решил для разнообразия остаться на этом стуле, а на свой посадить герра Зойнера. Он покрутил головой, с любопытством поглядывая на собирающихся в оркестровой яме музыкантов, понаблюдал за рассаживающимися в партере зрителями и снова повернулся лицом к сцене. Бросил взгляд на пустой стул, который был как раз по курсу, нахмурился и сердито побарабанил пальцами по перильцу. Этот стул сильно бросался в глаза своей пустотой и тоже начинал подспудно раздражать.

– В чем тут удобство? – проворчал Егор. – Если я там сижу, я же, наверно, треть сцены ему загораживаю.

Скрипнула дверь. В ложу вошел герр Зойнер, обряженный в смокинг и сияющий счастливыми глазами. Егор сразу же забыл о своих глупых мыслях и неконструктивном раздражении. Любезно улыбнулся гостю, поздоровался и пригласил его присесть рядом. Австрияк уселся, распространяя вокруг себя густой, немного сладковатый, на вкус Егора, запах парфюма. Они наскоро обговорили некоторые светские темы, такие, как погода и котировки акций на фондовых биржах. Когда слепящий свет многоярусной хрустальной люстры начал медленно угасать, они уже успели наговориться и готовы были восторженно внимать оперному пению и музыке.

В воцарившемся полумраке торжественно раскрылся тяжелый, неповоротливый занавес, и вслед за его брюзгливым шуршанием зазвучали первые аккорды увертюры. Пока ее тихие вкрадчивые нотки заполняли зрительный зал, Егор бросил недовольный взгляд на аккуратно уложенную шевелюру Зойнера. Как он и предполагал, тот немного закрывал ему сцену. Странно. Максим – большая капризуля - никогда не говорил об этом и ни разу за все года не попросил Егора сдвинуться в сторону.

Еще один непонятный момент. Егор был уже сыт по горло всеми этими непонятностями. Нервное раздражение, которое на время разговора откатилось подальше, снова подползло и начало настойчиво дергать его за полу пиджака. Егор выпрямил спину, твердо отмахнулся от этих наглых домогательств и весь обратился в слух, желая хоть на время забыть о треклятом Максиме и насладиться прекрасной музыкой, сопровождаемой хорошо поставленными голосами.

Виолетта, как обычно, не разочаровала зрителей. В пышном старинном платье цвета венозной крови, с украшенными искусственными бриллиантами волосами она ослепляла их своей изысканной красотой. Насыщенный бархатный голос примы возносился к самому куполу, звенел, отражаясь от стен, резонировал в телах слушателей, пробуждая в них затаенные пылкие чувства.

Отмечая про себя, с какой самоотдачей она играет роль страстной испанской красотки, Егор понял, что скучал по Виолетте. Скучал по ее пышному упругому бюсту, тонкой талии и крутым бедрам. По ее кукольному, нарисованному умелым визажистом лицу и длинным шелковистым волосам. По всему ее слабому мягкому телу, которое так легко, почти без борьбы, сдавалось его напору. Безусловно, Виолетта была полной противоположностью сильному сухощавому Мастеру, и то, что Егора влекло к ней, не могло не радовать. Значит, он все еще был вполне адекватен, и влюбленность в Мастера, о которой талдычил Крайт, не успела поглотить его.