Закро расхохотался.

— Царство небесное обоим твоим родителям! И язык у тебя остер и кулак промашки не знает! Хорошо, что меня тут не было!

Принесли остуженное в колодце вино. Бутылки выстроились шеренгой на столе.

— Что ты примолк, Закро? Расскажи тбилисские новости! Газету я, правда, читал, но уж, наверно, этому Бакурадзе туго от тебя пришлось!

Закро хмуро глянул на председателя сельсовета и процедил сквозь зубы:

— Об этом со мной лучше не разговаривай, Наскида! — Потом, не обращая внимания на стаканы, схватил одну из бутылок, повертел в руке и прильнул к ее горлышку. Запрокинув голову, Закро пил богатырскими глотками вино, и кадык его ходил вверх и вниз; когда же бутылка опустела, он с силой ударил кулаком по столу и продолжал: — И это проклятое вино меня больше не пьянит! Эй ты, завскладом! Ты же не у себя на складе — подними голову!

Купрача фыркнул:

— Эк его разнесло, будь он неладен! Посмотрите — весь кругленький, как бочоночек!

Приятели, хохоча, разбудили толстяка собутыльника и чуть ли не силой влили ему в рот стакан вина.

Заведующий складом не уронил своего достоинства — как ни в чем не бывало, будто выпил вино по своей воле, затянул вполголоса:

— Лишь засну я… — и тут же снова уронил голову на стол.

— Ну, тогда хоть ты грянь песню, Серго! Не бойся, потолок над твоим отцом не обрушится!

Серго не заставил приятелей повторять просьбу.

Закро, который сидел повесив голову, потянулся за второй бутылкой, опорожнил ее до половины и отставил.

— Вы тут, ребята не скучайте… А я выйду ненадолго, глотну свежего воздуха…

— Ступай, ступай, проветрись, Закро-джан… А ты пой, играй, Серго! — И красный как морковь председатель сельсовета принялся подтягивать поющим:

Заведующий столовой проводил взглядом уходящего.

— Сейчас принесут шашлыки и хинкали, Закро!

— Да, да, милый, хорошо… Пусть несут… А я пойду прогуляюсь.

Выйдя за дверь, Закро постоял несколько минут под тутовым деревом, потом прошел на середину двора и глубоко вдохнул ночной воздух.

Чуть заметный ветерок нес с огородов пряные запахи зреющих помидоров, тархуны и спелых черешен. Какая-то птица громко пела вблизи, и от этого ночная тишина казалась еще уютней. Одно за другим сменялись коленца птичьей песни, и так сладостно показалось парню его уединение, что он подошел к забору, ухватился обеими руками за верхний его край и прильнул к доскам разгоряченным лбом.

В голове у него кружились, цепляясь одна, за другую, самые разнообразные мысли. Долго стоял Закро в таком полузабытьи, а когда птичья песня, прозвенев на самой высокой ноте, перешла в тихий щебет и наконец совсем замерла, одна мысль взяла верх над остальными.

Закро с великим трудом влез на высокий забор и спрыгнул с него в соседний сад.

Шел напрямик через бахчи и огороды хмельной молодец, шел неровным шагом, не разбирая дороги, цепляясь за длинные плети помидорных и огуречных стеблей, топча тщательно ухоженные грядки лука и цицмати. Под напором могучих плеч обламывались унизанные плодами ветви яблонь и груш гулаби, а вишневые деревца, казалось, пугливо сторонились при появлении этой огромной фигуры.

Затрещала изгородь, и фигура перелезла через нее на дорогу, что вела к верхней окраине деревни.

Закро шагал в гору. На дороге не было ни души. Лишь изредка раздавался в каком-нибудь придорожном дворе лай сторожевого пса, чтобы тут же умолкнуть.

Где-то запел раньше срока торопыга петух, в противоположной стороне отозвался другой. Им ответили петухи со всех концов села — с горы, из долины, с лесной опушки. Июньская ночь наполнилась воинственным петушиным кличем.

Вот уже деревня осталась позади. Закро направился к одинокому, стоявшему на отшибе под самой горой каменному дому.

Дойдя до цели, он остановился в изумлении. Ворота, обычно запертые, были на этот раз распахнуты настежь.

Долго прислушивался он в царившей кругом глухой тишине к шуму бегущей неподалеку в своем овражном ложе речки Берхевы. Двор перед домом точно вымер, — казалось, нигде поблизости нет ни единого живого существа. Чернели провалы темных окон; при свете звезд они походили на пустые глазницы слепого. За домом, в саду с вековыми деревьями, густел мрак, а рядом с опытным участком чуть шелестел старый высокий дуб.

С минуту Закро покачивался на нетвердых ногах, ухватившись за столб ворот. Потом собрался с духом и шагнул во двор.

Вино взяло-таки свое — хмель разобрал парня. От тряски в машине и ходьбы на свежем воздухе он совсем опьянел. С трудом удерживал он на весу клонившуюся книзу тяжелую голову, Закро брел по двору, выписывая ногами замысловатые кренделя, а временами останавливался и, махнув рукой, что-то невнятно бубнил про себя.

Сделав с грехом пополам шагов двадцать, он прислонился к молодому сливовому деревцу, уставился на пустынный балкон во втором этаже и забормотал: