На краю виноградника торчала ветхая сторожка. Прислонившись покосившимся боком к древнему вязу с обрубленной верхушкой, она печально взирала на четырехугольный цементный резервуар, видневшийся неподалеку.

В тени вяза стояла верховая лошадь с длинной веревкой на породистой шее и поминутно мотала головой, отмахиваясь от надоедливых мух. Временами ей становилось невмоготу, она негромко, угрожающе ржала и хваталась зубами за место, укушенное оводом. Длинный, пышный хвост ее со свистом хлестал по лоснящимся бокам.

К бассейну вышел из виноградника человек в широкополой соломенной шляпе. Скинув со спины пустой опрыскиватель, он зачерпнул из резервуара большой кружкой раствор медного купороса.

Шавлего насилу узнал перепачканного голубым купоросом виноградаря. А узнав, поздоровался, прислонил удочку к стенке сторожки и подошел к коню.

Жеребец при виде его наставил уши, потом вздернул голову, сверкнул глазами, фыркнул и попятился.

Шавлего схватил веревку, заглянул ему в глаза и ласково погладил светло-коричневую гриву.

Трепет волной пробежал по спине лошади от холки до хвоста.

— Узнал! — улыбнулся Шавлего. — Вот, смотри, — повернулся он к виноградарю. — Шея высокая, голова небольшая, ноги длинные, сильные, с тонкими бабками, грудь мускулистая и крепкая. Весь поджарый, легкий, и ноздри тонкие и широкие — превосходный конь!

Жеребец подрагивал и тихо, тонко ржал.

Поставив кружку на край резервуара, виноградарь смотрел на человека и на жеребца из-под сросшихся бровей. Потом быстро налил раствор в опрыскиватель и сказал:

— Тех, кому так покорны животные, женщины обходят с опаской.

Шавлего бросил лошадь и подошел к резервуару.

— К сожалению, это так и есть, Реваз. Наверно, потому я и остался до сих пор одиноким. А запоздалая роза, как известно, рано увядает.

— Ты так же похож на розу, как я на ромашку.

— Насчет ромашки не знаю, а вот на подсолнух ты очень похож в этой соломенной шляпе. Только стебель, пожалуй, чересчур толст.

— Не надоело тебе в деревне?

— Что тут надоедного? Вот я сейчас иду на рыбалку…

— Рыбу ловить лучше с утра… — Реваз нагнулся за кружкой, налил еще раствору в аппарат.

Шавлего поймал взгляд виноградаря, устремленный на его руки.

— Не нравятся?

— Руки у тебя маленькие и нежные. Редко встретишь такие при богатырских плечах…

— Да, маленькие… непривычные к труду и бессильные.

— В таких руках бывает скрыта страшная сила. А женщины — те сходят по ним с ума.

Шавлего улыбнулся:

— Ты так хорошо знаешь женщин?

— Женщин сам черт не разберет.

— А все-таки?

— Была когда-то одна добрая фрау…

— Молодая и красивая?

— Так лет под тридцать. Но правда красивая.

— Когда это было?

— После окончания войны я пробыл еще какое-то время в Берлине. Она говорила мне:

«Герр лейтенант, женщине трудно вас полюбить».

«Почему, фрау Вульф?»

«Потому что вы даже в женском обществе суровы и мрачны».

Шавлего кивнул:

— Женщины, как кошки, любят тепло и ласку.

Он взял здоровенную, обожженную солнцем руку бригадира и стал разглядывать ее ладонь.

Ладонь была огрубелая, шероховатая, с целой сетью извилистых линий, бледно-лазоревых от въевшегося купороса.

Реваз высвободил руку.

— Гадать собираешься?

Шавлего поставил ногу на край резервуара и оперся локтем о колено.

— Правду говорила твоя фрау. Ну и ручища у тебя! И откуда такое берется? Чем обусловлено? Трудом? Наследственностью? Удар такого кулака должен быть смертоносным. Тебе следовало стать боксером.

Реваз отставил в сторону наполненный опрыскиватель.

— Не люблю бокс. У кулачного бойца и вне ринга всегда руки чешутся.

— Руки вообще у многих чешутся, но таким людям надо буйную свою головушку беречь. Бывает ведь и так, что рука виновата, а голова отвечай.

К сторожке подошел маленький мальчик и остановился в нескольких шагах, обрывая зубами листья со стебля лакрицы и поглядывая исподлобья на Шавлего.

— Дядя Реваз, дядя Иосиф привез плуг и велел тебе прийти.

Шавлего обернулся к нему:

— Ты что здесь делаешь, пострел?