Мурза метался меж деревьев, но настигнуть никого не мог. Про себя подумал: «Налет не получился, сотни

растворятся в лесу, до утра не собрать». И вдруг на дорогу выскочил огромный, как медведь, мужик с дубиной, перегородил просеку. Аталык секанул саблей, мужик ловко загородил палкой голову, сабля, ударившись о нее, вылетела из рук. Дубина просвистела в воздухе и со страшной силой опустилась на голову коня. Рывок в сторону, и мурза ударился о мерзлую землю. Мужик, теперь уже без дубины, раскинув руки, пёр на Аталыка. Он что-то громко кричал, длинные космы волос разметались по плечам. Мурза тоже раскинул руки, как бы готовясь к рукопашной схватке. Они медленно пошли друг на друга. И не заметил мужик в темноте ловкого, молниеносного движения — мурза выхватил из-за пояса нож и, приблизившись, воткнул его в пах. Воин охнул, упал навзничь. Аталык подошел к нему, наступил сапогом на горло.

Справа раздался шум, крики, стрельба. Разгадав хитрость мурзы, воевода Шеховской вел сторожевой полк на врага.

Оставив чуть не половину всадников убитыми, Аталык ушел на восток.

Со времен Чингисхана все его потомки постоянно воевали между собой. Не за города, не за дворцы и не за пашни. Все они дрались из-за пастбищ. Да и сам потря-сатель вселенной мечтал сровнять города с землей и сделать одно беспредельное пастбище. Дворцы Чингисхан не любил, одноразборная золотая юрта вполне его устраивала, а иметь великое кочевье по всему земному простору, где бы скакали несчетные конские табуны, паслись бы миллионные отары овец — предел мечтаний всякого чингизида.

Точно так же думал крымский хан Ислам-Гирей, когда готовил набег на русские земли. Хан любил думать за шахматной доской. Играя с визирем, он часто проигрывал, но когда садился за шахматы один...

Ислам придвинул к себе доску, поставил черного короля. Это он сам. На другую половину поставил белого короля. Это — царь Федор. Черного ферзя хан поставил в правый край на сторону белых. Это — мурза Аталык. Он ^оть и имеет всего пять тысяч войска, но при надобности может поднять и пятьдесят. А главное, он уже внедрился в русские земли и может угрожать белым даже не с флангов, а с тыла.

Но вот и его недруги Мурат-Гирей и Саадет-Гирей. Мурат — это белая тура, Саадет — черная. Хан поставил обе туры на свою половину. Они пока угрожают ему из ногайских степей. Так. Теперь стало известно—Мурат перешел на службу русскому царю. Через доносчиков стало известно и другое: царь решил войсками Мурата загородить свою южную окраину. Хан взял туру, поставил на передний край белых. Белого ферзя и пешек, защищавших эти позиции, хан переставил ближе к Аталыку. «Это главный просчет русского царя, — подумал хан. — Стоит мне поббе-щать Мурату свою милость и пастбища около Карасубаза-ра, как тот непременно уйдет в Крым и откроет русские границы. Они окажутся незащищенными совсем, и моя конница хлынет к Москве. Мурза Аталык в это время собьет ферзя и белую туру. Остается Саадет-Гирей. Ему одному в ногайских степях делать нечего. Он там на чужих пастбищах, его ногайцы выгонят в два счета. Если бы они были с Муратом, другое дело. Убираем Саадета, убираем Мурата — мат белому королю»-

Такая игра у хана была год назад. Теперь хан сел за шахматную доску снова. Позиции оказались плачевными. Белая королева — это, конечно же, сестра Годунова, выдвинулась на южные границы сама, а Мурат был послан в Астрахань, чтобы вместе с братом укреплять город камнем. Пришла весть — мурзу Аталыка русские побили в первом же бою, и пришлось хану своего ферзя оттягивать назад. Теперь стоит только бросить войско на Русь, а туда надо посылать всех нукеров, все войско, как Мурат и Саадет ринутся на Бахчисарай. Хан в первую игру большую надежду клал на польского короля Батория, тот собирался нападать на царя Федора с запада, но теперь стало известно — король смертельно болен, и его можно смело убрать с доски.

Что же делать с Аталыком? Вчера пришла весть — в бою в новопостроенном русском городе мурза снова побит, и теперь у него, наверно, горстка воинов. Две тысячи, оставленные в запасе, рассеяны Муратом по ногайским степям. Теперь Аталыку дома нечего делать. Но жалко сбрасывать его с доски, хоть он и превратился в пешку. Надо ему написать. Пусть ищет сторонников Крыма среди казанских мурз, пусть собирает под себя черемис, становится у них ханом. Через год-два, когда положение на доске изменится, может, он снова станет ферзем.

Когда мурза Аталык получил письмо от хана и прочитал его, ему показалось, что свод, небес обрушился на голову. После разговоров с вестником, привезшим грамоту, мурза предался безудержному гневу, изрубил саблей все, что было в его юрте, побил, чего никогда не случалось, старого Аббаса, а затем, закрывшись в одиночестве, поносил хана самыми ругательными словами.

Потом напился бузы до бесчувствия и проспал сутки.

Раздумья о своей дальнейшей судьбе начались на хмельную голову.

Когда Ярандай вошел в юрту к мурзе, у него от страха подкосились ноги. Он и так, чувствуя свою вину, дрожал, следуя за посыльным, но когда откинул полог юрты, страх сковал все его тело. Были изрублены все столики, шкап-чики, скамеечки, вспороты подушки, на которых сидел когда-то мурза. Сабля, воткнутая в кошму, покачивалась, мурза стоял посередине жилья, широко расставив ноги. Правая рука на рукоятке ножа, левая заложена за спину.

Упав на четвереньки, Ярандай пополз к Аталыку:

— Я у ног твоих, могучий.

— Скажи мне, храбрый Ярандай, как случилось, что ты, вместо того, чтобы идти на город, пошел назад?

—* Прости, справедливый, но была ночь великого снегопада, во мгле мы приняли старое русло за реку и заблудились.

— Почему не заблудилась ватага Демерджи? Ты местный, а он — пришелец. Однако ты заблудился, а он нашел дорогу в город.

— Будь мудр и сердечен, великий. Кузнец жил в этих местах, а я тут почти не бывал.