– Марисоль... – Раздался скрип, будто он подкатил кресло Поттери Барн еще ближе. – Дорогая, ты должна выкинуть это из головы.

– Двух человек...

– Животных, – отрезал он. – Они были животными, заслуживающими худшей участи. Все они.

Опустив руки, она не удивилась смертоносному выражению на его лице, но не испугалась его. Воистину, она боялась того, что сделала.

– Я не могу... – Сола указала рукой на свою голову. – Не могу выкинуть эти образы из головы...

– Блокируй их, милая. Просто забудь произошедшее.

– Я не смогу. Никогда. Я должна сдаться полиции...

– Они убьют тебя. И ты думаешь, они бы повели себя достойно по отношению к тебе? Могу тебя заверить в обратном.

– Это моя вина. – Она закрыла глаза. – Мне следовало знать, что Бенлуи будет мстить. Я просто не думала, что дойдет до такого.

– Но, дорогая, ты в безопасности...

– Скольких?

– Что, прости?

– Скольких... ты убил? – Она шумно выдохнула. – И прошу, не пытайся притвориться, что никого не тронул. Помни, я видела твое лицо. Прежде чем ты умылся.

Он отвел взгляд и вытер рукой подбородок, будто тот все еще был в крови.

– Марисоль. Закопай воспоминания глубоко внутри... и оставь их там.

– Так ты справляешься с этим?

Эссейл покачал головой, стиснув челюсти, его рот сжался в полоску.

– Нет. Я помню каждое убийство, все до единого.

– Значит, ты ненавидишь то, что должен был сделать?

– Нет, я упиваюсь этим. – Он не сводил с нее уверенного взгляда.

Сола поморщилась. Выяснить, что он был убийцей-социопатом – та самая вишенка, которой не хватало на ее мороженом.

Он наклонился к ней.

– Марисоль, я никогда не убивал без причины. Я упиваюсь убийствами, потому что те люди заслуживали своей участи.

– Значит, ты защищал остальных?

– Нет, я бизнесмен. Если мне не переходят дорогу, я придерживаюсь кредо «живи сам и не мешай другим». Но я не позволю на себя давить... и не допущу, чтобы угрожали моим людям.

Она долго изучала его лицо... и он не отводил взгляда.

– Думаю, что верю тебе.

– Ты должна.

– Но все равно, это - грех. – Она вспомнила свои молитвы и ощутила неведомую ранее вину. – Я осознаю, что совершала преступления раньше... но я не причиняла никому вреда кроме финансового. Это и так плохо, но, по крайней мере, я никому не сжигала ли...

– Марисоль. Посмотри на меня. – Он взял ее за руку.

Она не сразу смогла поднять глаза.

– Я не знаю, как теперь жить с собой. На самом деле не знаю.

Почувствовав, как сердце гулко бьется в груди, он осознал, как ошибался. Он думал, что обеспечив Марисоль физическую безопасность и разобравшись с Бенлуи, он закроет эту ужасную главу ее жизни. Решил, что когда она окажется под его защитой, и он убедится, что вернул ее бабушке в целости, то удастся перевернуть этот лист.

Ошибался. Причем сильно... и видя ее душевную боль, он не знал, как помочь ей.

– Марисоль... – Он никогда не говорил таким тоном. С другой стороны, он не привык умолять. – Марисоль, прошу.

Когда она подняла веки, он обнаружил, что делает глубокий вдох. Они оба были вымотаны, и ее неподвижность напомнила ему о возможном ужасном исходе.

Но что сказать ей?

– Воистину, не стану притворяться, что понимаю эту концепцию греха, которой ты придерживаешься, с другой стороны, наши религии различаются... и я уважаю это. – Боже, было ненавистно видеть синяк на ее лице. – Но, Марисоль, ты сделала все ради выживания. Своего выживания. То, что ты сделала тогда – причина, по которой сейчас ты дышишь. Жить – значит делать необходимое, и ты все сделала.

Она отвернулась, словно боль была слишком сильна. А потом прошептала:

– Я просто жалею, что не смогла... черт, наверное, ты прав. Наверное, мне нужно вернуться назад не на две ночи, чтобы стереть воспоминания. Произошедшее – кульминация многих моих поступков.

– Знаешь, если ты решишься, то сможешь изменить курс. Ты можешь перестать работать с типами вроде Бенлуи.

Еле заметная улыбка тронула ее губы, когда она посмотрела на дверь.

– Да. Я согласна с тобой.

Он сделал глубокий вдох.

– Ты можешь пойти иной дорогой.

Она просто кивнула, но он понял, что она решила уйти на пенсию, образно выражаясь.

И по не ясной причине ему хотелось плакать… но в этом он бы не признался никому, даже себе.

Он притих, просто смотря на нее, запоминая все, начиная с ее волнистых темных волос, которые она тщательно вымыла в душевой здесь, до бледных щек и губ идеальной формы.

Вспоминая обо всем, через что прошла Марисоль, он услышал ее слова, когда она сказала, что ее не изнасиловали... только потому, что она убила того ублюдка раньше.