Долгое время общаясь с эмигрантами, Жак даже научился немного говорить по-русски:

— Закуска «а-ля славян-базар».

Савинков согнал хмурь с лица и в знак общего примирения сказал:

— Базар так базар. Опять русский ужин?

— Он сказал, — лукавый кивок в сторону Деренталя, — я исполнил.

— Ты молодец, Жак. Поставь на счёт что полагается.

— С некоторой прибавочной?..

— Разумеется.

Жак вылетел на белых крахмальных крыльях.

После его ухода Савинков посмеялся:

— Добрейший Александр Аркадьевич, не слишком ли круто меняем коньячок на водочку?

— Так ведь «Смирновочка». Ностальгия, — придвинул он своё кресло, как и положено, по левую руку жены.

Савинкову полагалось сидеть справа. Заглянув в судок, где в ожидании третьей рюмки томилось жаркое, для первой он выбрал себе не икру и даже не огурец, — белый, во всей лесной роскоши целиком замаринованный грибок.

— За неё, — коротко подсказал. — Только всуе не будем поминать это великое имя.

Любовь Ефимовна поджала и без того скучающие губы. Должна бы привыкнуть, что первый молчаливый тост — всегда за неё, за далёкую заснеженную Россию. Но нет, не привыкалось. Ей хотелось, чтобы вспомнили и про женщину. Как же, дождёшься! Муж основательно и убийственно тешил свою печень, Савинков жевал грибок. Он-то понимал тайное желание Любови Ефимовны, но уступить женскому капризу не мог.

— Ностальгия, как утверждает Александр Аркадьевич.

— Невоспитанность, как утверждаю я, — всё-таки не сдержалась, сердито покашляла в ладошку.

— Помилуйте, несравненная, — ничуть не обиделся. — Когда было воспитываться? С гимназических лет — в бегах. От жандармов, сыщиков, провокаторов, красных и прочих комиссаров и ещё...

— ...от женщин. Да?

— Да, незабвенная Любовь Ефимовна, да, Александр Аркадьевич, — потянулся к Деренталю, — бросьте свою меланхолию. Я всё-таки за вашей женой ухаживаю.

— Весьма признателен. Третью рюмку — за неё?

— Так уже пятая, — расхохоталась раскрасневшаяся жёнушка.

— Разве? Я не привык считать. Считаю только первую.

— А я — и все остальные, — покачал головой Савинков. — Мы не пропьём её — первую-то рюмку?

— Как можно, Борис Викторович, — наворотил Деренталь со знанием дела на икорку ещё и сыр в несколько слоёв. — Чего они так тонко режут? Терпеть не могу.

— Вижу, что не можешь. В этой парижской лени мы забыли про адмирала. Забыли про генерала.

— Генералов — много. Я — одна, — капризно подала голос Любовь Ефимовна.

— И я — один, — согласился муженёк. — Я в полной готовности. Я спать пойду, дорогая. Ты уж не скучай.

— Она не будет скучать, — заверил Савинков.

Когда Деренталь, пошатываясь, вышел — не в свой номер направляясь, конечно, а в ресторан, — Любовь Ефимовна уже с нескрываемым раздражением заметила:

— А я — не уверена. Спорю на что угодно, что вы и сейчас думаете о генералах и адмиралах — не обо мне!

— Верно. Я проиграл. Что потребуете за проигрыш?

— Это. Только это, — потянулась она перетомившимися, как и нетронутое жаркое, сладко пахнущими губами.

Он принял их как истый гурман, но вкуса не почувствовал. Сам себе не без иронии признался: «И чего я всю жизнь изображаю себя Казановой? Бабы мне, в сущности, безразличны. Глупое самолюбие! Потешить разве?..»

Бывшая петербургская танцовщица уродилась неглупой. За мужской развязностью и бесцеремонностью почувствовала безысходную скуку этого смертельно уставшего человека.

— Боря... Можно так?

— Можно, Люба, если позволите...

— Позволяю... всё позволяю, несносный человек!

— Люба... Странно, я никогда не называл вас простым именем.

— То же самое и я, Борис Викторович. Зачем?

— Не знаю, представьте.

— Это вы-то — незнайка?

— Я знаю вкус ваших губ, запах волос, выжидательную нервность ваших милых пальчиков, трепет ваших бесподобных лодыжек танцовщицы... не скрою, и чуть выше, гораздо выше, не краснейте...

— Неужели я способна краснеть?

— Способны. В этом и вся прелесть.

— Но перед Сашей-то я — всего лишь грешная шлюха!