Дженна вернулась в купе деда и обнаружила, что он ведет борьбу с Малколмом — эта борьба могла бы показаться комичной, если бы не рана Соломона.

— Ложитесь, сэр, прошу вас, — умолял камердинер, пытаясь уложить своего хозяина на подушки. — Вам пока нельзя садиться и смотреть в окно.

— Я сам буду судить о своем состоянии!

— Дедушка!

Это восклицание положило конец спорам. Малколм посторонился, когда Дженна прошла в узкое купе, где едва хватало места, чтобы повернуться. Соломон откинулся на подушки, тяжело дыша.

Дженна поправила одеяло и заметила, что повязка Соломона пропиталась свежей кровью.

— Посмотри, что ты наделал! Рана снова открылась. Неужели ты хочешь убить себя? — строго спросила Дженна.

— Дорогая, если бы я этого хотел, я сдался бы без борьбы и позволил чертовой реке утащить меня в преисподнюю. Я должен приступать к строительству дороги немедленно, а мы просидели в том проклятом месте так долго, что оно намозолило мне глаза. А где же Генри? Чем он занимается?

— Он наблюдает за тем, как наши вагоны отводят на боковую ветку. А теперь ложись поудобнее, дедушка.

— Сегодня же мы отправимся в Кердален.

— Но нам придется проехать не менее тринадцати миль, — с горечью возразила Дженна. — Такая поездка будет слишком тяжелой для тебя. Тебя должен осмотреть врач.

Соломон фыркнул.

— Врач! Не желаю сидеть здесь, дожидаясь, пока какой-нибудь глупый лекаришка сообщит мне, что в меня стреляли! Об этом мне и так известно! — Он обвел купе таким взглядом, каким окидывал бы тюремную камеру. — Пуля не задела органов, без которых я не смог бы жить, Дженна, а с дырой в боку ничего не удастся сделать ни одному врачу. Она просто заживет сама. И потом Айвс и Лиман уже ждут меня в Кердалене.

— Они могут приехать сюда.

Соломон нетерпеливо махнул рукой, глядя в занесенное снегом окно — через него можно было рассмотреть улицу крохотного городишки, выросшего из лагеря золотоискателей, с недавних пор ринувшихся в Кердален.

— Я не могу руководить постройкой отсюда! Я успокоюсь, только когда буду в Кердалене.

— У тебя начинается лихорадка. — Дженна приложила ладонь к нахмуренному лбу деда, надеясь, что ее слова прозвучали убедительно. — Да, лоб становится все горячее.

— Вуд навещал меня, прежде чем покинуть станцию. Он предупредил меня о лихорадке и сказал, что это обычное явление. — Соломон мягко, но решительно убрал со лба руку Дженны и снисходительно улыбнулся. — Знаю, ты боишься за меня, но это совершенно напрасно. У меня слишком много дел, чтобы умирать. Вероятно, Айвс и Лиман уже в Кердалене. Генри распорядился грузить фургон? Мы привяжем оседланных лошадей сзади и выедем завтра утром, едва рассветет. Ну как, ты согласна?

— Нет, но ты так чертовски упрям, что отговорить тебя я и не надеюсь.

Внезапно глаза Соломона озорно блеснули.

— С каких это пор ты начала упрямиться, дорогая?

— Сию же минуту, только не упрекай меня — я могу быть такой же упрямой, как ты.

— Отлично. Упрямство тебе еще пригодится, прежде чем мы построим дорогу.

Внезапно на лице Соломона появилось болезненное выражение. Испытывая чувство вины от собственной грубости, Дженна произнесла мягче:

— Сегодня тебе надо как следует выспаться, дедушка. Завтра мы выезжаем.

Соломон вздохнул, понимая, что рана отняла у него немало сил. Он никогда еще не проводил в постели более нескольких дней подряд и терпеть не мог такую бесполезную трату времени. Он должен работать, чтобы выжить. Стоит ему облениться — и он погиб. У него столько врагов, что неудивительно желание кого-то из них прикончить его, однако Соломон поклялся, что вернется в Нью-Йорк только на собственные похороны. Несмотря на внешнее спокойствие, он тревожился, но не за свою жизнь, а за тех людей, кто работал вместе с ним, и особенно за Дженну. Ему следовало привезти к месту работ вооруженный отряд и велеть людям быть настороже.

Возможно, Дженна была права. Он ощущал легкую слабость. Соломон медленно вытянулся в постели, стараясь не обращать внимание на боль в боку. Он сомкнул веки и внезапно увидел перед собой горящие ненавистью зеленые глаза. Неужели это ему привиделось? Разумеется, он знал, что Ченс Кайлин уже давно работает в Кердалене, но встретиться с ним в одном поезде — такое совпадение казалось невероятным. Когда Соломона тащили из реки, он едва пришел в себя. Уже не в первый раз его преследовали лица из прошлого.

Чаще всего перед ним представало лицо Лили — он очень отчетливо видел ее. Длинные волосы Лили в его руках казались черным шелком, зеленые, как у Ченса, глаза выражали удивление и невинность, кожа была белоснежной, как фарфор, а губы напоминали розовые лепестки.

Она тоже была здесь, в Кердалене, — его фея из волшебной сказки. Недосягаемое божество, которое появлялось лишь на краткие мгновения и тут же исчезало. Соломон не раз пытался завладеть ею, хотел купить ее любовь. Но кто упрекнул бы Соломона в желании обладать ею тогда? И кто мог укорить за желание сделать Лили своей сейчас?