Примерно тогда же, когда Шарля назначили в Марсель, Вернинак стал мэром Лиона. Но вскоре первый консул вспомнил о его дипломатическом опыте и отправил полномочным министром в Гельветическую республику, в Швейцарию. Вернинак был убежденным республиканцем — накануне империи это его убеждение становилось все менее и менее модным.

Первый сын Шарля и Виктории, Шарль-Анри, избрал себе военную карьеру. К тому времени, когда семейство Делакруа переехало в Бордо, он уже был драгунским лейтенантом, носил усы, от него пахло пивом и порохом, и вообще он превратился в мужлана. Особенно скептически относилась к нему сестра Генриетта, жившая в отсутствие мужа с родителями.

Второй сын, Анри, пятью годами младше Шарля, поступил в кавалерию, едва ему исполнилось восемнадцать лет.

Воинственность старших сыновей была для Виктории Делакруа сущим наказанием. Они приезжали в отпуск абсолютно чужими, донимали Генриетту плоскими армейскими шуточками и забавлялись с Эженом.

Будущий автор «Кораблекрушения Дон-Жуана» и «Хиосской резни» был ребенком нервным и требовательным: «В детстве я был чудовищем... Трех лет от роду я едва не сгорел, едва не утонул, едва не был задушен, едва не погиб, подавившись виноградной гроздью — видимо, я хотел проглотить ее целиком». В младенческом возрасте он пережил некие репетиции, миниатюрные модели тех катастроф, которые затем, как бы обретя реальное существование, заполонили его полотна.

Однажды Анри вздумал покатать Эжена на лошади. Лошадь рванула, Эжен свалился с седла и запутался в стремени, которое чуть не задушило его.

Во время посадки на корабль, который отправлялся из Марселя в Бордо, нянька, поскользнувшись на трапе, свалилась в воду вместе с Эженом. Жизнь его спас проворный матрос.

Загорелась занавеска над его колыбелью, подобно Сарданапалу, он чуть не погиб в своем кисейном дворце...

Если бы нищий, предсказавший ему великое будущее, знал об этих его злоключениях, он, возможно, предсказывал бы с еще большей уверенностью.

Генриетта брала уроки музыки у органиста в кафедральном соборе. Эжену было пять лет, когда вместе с ней он впервые пришел к старику, у которого был вид настоящего маэстро.

Органист чрезвычайно гордился своей дружбой с Моцартом и каждого, в ком открывал музыкальный талант, убеждал посвятить себя исключительно музыке. От способностей мальчика он пришел в полный восторг и в самой категорической форме заявил Виктории Делакруа, что ее младшему сыну Богом предназначена музыкальная карьера.

Маэстро ошибся, но так или иначе благородная музыка, как будто скрестившая прозрачные шпаги в стрельчатых нефах собора, внедрялась в юную голову, настраивала ее, как рояль, готовый впоследствии принять целую бездну мелодий.

Обычная для детей склонность к громкому чтению стихов была ему свойственна в чрезвычайной степени. Однажды он поразил собравшихся в доме гостей энергией, с которой продекламировал басню:

Это был ребенок, преисполненный пафоса.

Когда Шарлю Делакруа-старшему исполнилось шестьдесят два года, он вышел в отставку. Годом раньше уволен был с дипломатической службы Раймонд Вернинак. Одна за другой закончились две наиболее надежные карьеры в семье, а в 1805 году Виктория Делакруа стала вдовой. Шарля Делакруа похоронили в Бордо.

В июне 1807 года, в вечер сражения под Фридландом — великая армия воевала в Пруссии, — случайным ядром был убит Анри Делакруа.

Семейное предание, как все предания, склонное из всех возможных вариантов события останавливаться на самом сомнительном, но и самом эффектном, утверждает, что он погиб буквально через мгновение после того, как ему удалось высвободиться из могучих объятий старшего брата. Они встретились совершенно случайно на уже затихшем поле сражения. Ядро, убившее Анри, было, вероятно, последним.

Семейство скудело. Осенью 1805 года г-жа Делакруа с сыном перебралась в Париж. Чета Вернинак еще раньше обосновалась в столице. Эжен поступил пансионером в Императорский лицей на улице Сен-Жак.

Лицей этот существовал уже два с половиной столетия и за это время несколько раз менял названия в зависимости от ситуации. Лицей был основан иезуитами, которые назвали его Клермонской коллегией. При Людовике Четырнадцатом хитроумные сыны Иисуса отхлопотали у короля право называть коллегию лицеем Людовика Великого. Иезуиты поразили даже видавшего виды короля-Солнца великолепным спектаклем в его честь. Иезуиты знали толк в представлениях. Устав, Рацио Студиорум, предусматривал ежемесячный конкурс — ученики писали латинские и греческие сомнения, делясь соответственно на два лагеря, на два враждующих стана. Из лучших учеников в каждом лагере составлялся его магистрат. Каждый магистрат имел своих консулов, трибунов и ликторов, в точности повторяя структуру магистратов древнего Рима. При раздаче наград лауреатам имена победителей провозглашал специальный герольд. В их честь произносились стихи, которые затем повторялись певчими.

Когда Эжен поступил в лицей на улице Сен-Жак, от иезуитов вместе с их Рацио Студиорум не осталось помину. Однако дух соревнования, который они поощряли и возбуждали всеми средствами, жил в этих стенах, как живет запах ладана в давно заброшенных храмах. Это был тщеславный лицей, и ученики его становились тщеславными.

Сумрачные и гордые мальчики, которым вместо утренней молитвы каждый день приходилось выслушивать реляции Бонапарта, относились к образованию чрезвычайно серьезно: путь к славе и власти лежал через награды в коллежах. Может быть, именно благодаря этой серьезности Франция может гордиться интеллигентностью тех, кто ею правил.