Таким образом, — гудел диктор, — всякому непредубежденному человеку должно быть понятно, что доблестная и непобедимая германская армия несет на своих штыках…

Очевидно, в этом месте диктор решил заинтриговатъ слушателей, так как вместо того, чтобы обрадовать их, объяснив, что именно «несет на своих штыках» германская армия, он неожиданно замолчал. Вместо голоса диктора из репродуктора донесся шум какой-то странной возни и звуки, отдаленно напоминающие аплодисменты. Потом чей-то звонкий голос крикнул:

— Граждане, минуту терпения, часовой уже готов, сейчас я еще этому орателю закачу пару плюх, а засим продолжу передачу!

Снова, на этот рае уже более явственно, послышались звуки оплеух; последние, судя по их звучности и истошным воплям диктора, были солидного веса.

Затем Мишкин, — ибо это был он, — обратился к несколько озадаченным и явно заинтересованным слушателям с краткой, но выразительной речью:

— Дорогие граждане! Передаю вам привет от советской власти и Красной Армии, хоть и не имею от них на то полномочий. Не верьте немкам. Врут они, как сивые мерины, хотят вас обморочить через подлюгу-диктора, который продался им. Я ваш земляк и могу сообщить по совести военные факты, потому что видел все своими глазами. Красная Армия не уничтожена, а бьет фрицев почем зря. Дорого обходится немцам их продвижение. Не подчиняйтесь приказам бургомистра и прочей сволочи. Всем им скоро придет конец.

Когда «русская полиция» и несколько немецких солдат впопыхах примчались в радиостудию, было уже поздно. Связанный диктор тихо скулил в углу — он был основательно избит и количество зубов у него поуменьшилось. Часовой оказался мертвым, а Мишкина и следа не было… «Граф Монтекрист» на прощанье разбил вдребезги микрофон, чтобы немцы не могли им воспользоваться, а на столе была оставлена записка следующего содержания:

«Паразиты, бросьте обманывать народ! Предупреждаю, что всех дикторов буду лупить нещадно. Смерть немецким оккупантам!

Граф Монтекрист».

Когда Трубникову доложили о происшествии в радиостудии, он перетрусил необычайно. Появление в городе «графа Монтекриста» не сулило Трубникову ничего хорошего. Он прекрасно помнил характер «графа» и догадывался, что тот вернулся в город не зря и что лично ему,

Трубникову, это не предвещает ничего, кроме неприятностей.

Он стал еще осторожнее, чем был раньше. Показывался на улицах не иначе, как в сопровождении трех полицейских, по ночам вовсе не выходил, а у своего дома поставил усиленную охрану. Бургомистр был вообще недоволен своей судьбой. Он не был уверен в завтрашнем дне и в прочности своего положения. Население молчаливо, ни очень выразительно бойкотировало его, и он нередко читал в глазах людей такое презрение и ненависть к себе, что от одного этого мгновенно обливался холодным потом. Немцы каждый день предъявляли все новые и новые требования и, в свою очередь, не скрывали, что относятся к Трубникову с презрением.

И, наконец, в городе продолжала действовать какая-то подпольная группа, которую, несмотря на принятые меры, не удавалось обнаружить. Она причиняла много беспокойства и Трубникову и немецким властям.

Все это вместе взятое, а главное-многие факты, свидетельствовавшие о росте недовольства населения, заставили немцев призадуматься.

Однажды немецкий комендант вызвал к себе Трубникова и сказал ему улыбаясь:

— Что вы скажете, господин бургомистр, если я предложу некоторые начинания, которые… гм… будут направлены к организации дружбы и… гм… любви между населением и германским командованием. Это… гм… новый вид нашей политики… Вы меня понимаете, господня Трубников?

«Давно бы так!» чуть не крикнул Трубников, но время остановился и почтительно спросил:

— Что имеет в виду господин комендант?

— Ну, скажем, надо отремонтировать эту большую церковь, которую разрушила бомба. Это сделают своими руками наши — немецкие солдаты. Они это сделают красиво, быстро и очень… гм… очень с любовью… Потом мы можем пригласить русского священника и в этой церкви сделать, как это говорят в России, большую… большую молитву.

— Большой молебен, — сказал Трубников, с интересом слушая коменданта.

— Вот именно: большой молебен. Пусть население видит, как германское командование заботится о религии

На следующий день специально вызванная техническая рота приступила к ремонту церкви. Немцы действительно восстановили ее очень быстро. После этого срочно потребовался священник. Но тут возникло неожиданное осложнение. Два городских священника, как выяснилось, эвакуировались перед приходом немцев на восток, и некому было служить молебен. Из-за таких пустяков срывалось все дело. Трубников в ответ на брань и упреки коменданта только беспомощно разводил руками и лепетал что-то о «бедности духовных кадров».

Положение казалось безвыходным, как вдруг из соседнего района пришло известие, что священник найден. Оказалось, что там в лагере для военнопленных, в котором под видом пленных красноармейцев в действительности содержалось гражданское население, находится один из двух Энских священников, отец Евтихий, в свое время эвакуировавшийся на восток, но случайно попавший в окружение. а затем в лагерь.

К вечеру следующего дня священника доставили под конвоем в Энск. Это был старый, щуплый человечек с рыжей бороденкой и испуганным лицом.