— Есть у меня для вас известие, — прошептал адвокат. — 8-я британская армия генерала Монтгомери, которая 4 ноября прорвала немецкие позиции под Эль-Аламейном, 13 ноября взяла Тобрук. Африканский корпус бежит на запад. 7 ноября союзники высадились у Касабланки, Алжира и Орана… Фашисты попали между двух огней… Скоро в Африке не останется ни одного нациста…

— Скоро ни одного нациста не останется ни в Греции, ни в Польше! — сказал Георгий. — Они всюду попали между двух огней!

Началось зачтение приговоров. Георгий Иванов трехкратно был приговорен к смерти. К смертной казни присуждались также братья Янатос, Марианна Янату, оба морских офицера — Кондопулос и Малиопулос и, наконец, Папазоглу. Амфитрити была присуждена к 18 годам принудительных работ в «тысячелетнем рейхе».

Официальное обвинительное заключение гласило, что Георгий Иванов совершил четыре преступления, а именно — был повинен в шпионской деятельности, убийствах немецких и итальянских солдат и офицеров, хранил оружие и работал на радиопередатчике, сообщая противнику сведения разведывательного характера. Поэтому прокурор и добился для него трехкратного смертного приговора. Братья Янатос и Марианна были присуждены к смертной казни за оказание помощи преступнику, подданному вражеского государства. За это же был осужден на смерть и Папазоглу. Поручик греческого военно-морского флота Василиос Малиопулос получил два смертных приговора — за помощь преступнику и за хранение оружия. За оказание помощи был приговорен к смертной казни и капитан греческого военно-морского флота Иоаннис Кондопулос.

Собственно говоря, всю ответственность за совершенные диверсионные акты взял на себя Иванов; ни одному из остальных обвиняемых диверсии не были поставлены в вину. Зачитывая приговор, председатель подчеркнул, что он вынесен «именем немецкого народа». Звучало это юмористически: в оккупированной Греции произносился приговор от имени немецкого народа.

Приговоренных начали выводить и усаживать в машины. На этот раз улицы были пусты — над Афинами уже царила ночь, а так называемый «полицейский час» вступал в силу с вечера.

Теперь начинался трагический период ожидания смертной казни. Надежд на смягчение приговора не было. Физически развитый и сильный духом, Георгий не мог примириться с судьбой, как это случилось с некоторыми из его товарищей. Пусть другие, если они не способны на борьбу, покорно станут перед винтовочными стволами, перепуганные и беспомощные. Георгий не мог согласиться с такой смертью.

— Мы еще увидим, — говорил он себе вполголоса.

Он знал, что сделает попытку бежать даже в момент казни. Приглядевшись внимательнее к стальным браслетам, Георгий обрадовался — ему удастся вновь выскользнуть из их объятий с помощью все того же приема, но пробовать этого он не хотел: стоило снять наручники, как все бы раскрылось. На всякий случай Георгий решил подпилить их в наименее заметных местах. Он не взялся за скрытую в расческе пилку, которой снабжали всех агентов в Каире, приберегая ее на крайний случай. Пока что, соблюдая все меры предосторожности, Георгий принялся тереть наручники о железные части нар.

— Хороша сталь! — уважительно сказал он по адресу своего тюремного ложа, когда увидел, что браслеты наручников становятся тоньше.

Возможность побега из самого здания тюрьмы выглядела довольно сомнительно хотя бы уже потому, что в камере не было окон. Попытка могла увенчаться успехом только где-то на пути к месту казни. Георгий напрягал память, пытаясь вспомнить дорогу, ведущую к стрельбищу Кесариани, где немцы обычно приводили в исполнение смертные приговоры. Он вспомнил, что на стрельбище в изобилии есть оливковые деревья и кипарисы, на окраинах — заросшие кустарником каменистые пустыри. Трудно сказать: остановят ли машину с осужденными перед Кесариани или сразу же въедут на стрельбище. Так или иначе, но, избавившись от наручников, придется либо долго бежать, либо перепрыгивать через стены и загородки. Как спортсмен, Георгий прекрасно знал, что, не сохрани он спортивной формы, вряд ли ему удастся такой пусть и кратковременный, но интенсивный марш-бросок.

Поэтому ежедневно — утром и вечером — он принимался за физические упражнения, насколько это позволяли условия тюремной камеры, ведь нужно было держать натренированными все группы мышц. Георгий делал приседания, отжимы на руках, следил за гибкостью туловища и шеи, старался сохранить эластичность мышц ног и живота, подвижность корпуса и плечевого пояса. Эти упражнения, перемежаемые медленно продвигающейся обработкой наручников, отнимали у него массу времени, но и помогали переносить тяготы тюремной жизни.

Тем временем митрополит Дамаскинос всеми силами старался помочь осужденным. Так, он обратился к премьеру марионеточного правительства Феотокопулосу, который, в свою очередь, обратился с просьбой о помиловании Иванова и его товарищей к губернатору северной Греции Дрессену. Только Дрессен имел право приостановить приведение приговора в исполнение. В Салоники по просьбе Феотокопулоса поехал сам фон Альтембург, немецкий посол в Греции. Однако губернатор оставался неумолимым. Тогда Феотокопулос, который был женат на немке, сестре генерала фон Листа, отправил свою жену в обществе фон Альтембурга в Берлин, к самому Гиммлеру, но тот заявил, что все зависит от Дрессена. Наконец немцы дали понять, что единственная возможность спасти Иванова — это обменять его на одного из немецких генералов, находившихся в плену у англичан. Но… оповещенный об этом Лондон хранил упорное молчание.

Рождество проходило в тюрьме в торжественной по мере возможности обстановке. Греческие охранники согласились передать в камеру Георгия Иванова немного печенья и папирос, которыми поделились с товарищем по несчастью не только его самые близкие друзья — братья Янатос, Кондопулос, Малиопулос и Папазоглу, — но и другие заключенные, как, например, ожидающий освобождения Аргиропулос. Некий Папавасилопулос, который получил от семьи маленькую елочку, отрезал от нее ветку и переслал Иванову. Вечером, перестукиваясь, заключенные передавали друг другу пожелание счастливого рождества в освобожденной от врага отчизне.