Кто знаком с теплушкой военных лет, тот никогда в жизни не забудет тревожный, зовущий вперед трубный клич военного горниста. В этом кличе воедино слились и неизвестность грядущего, и тревога за все, что до боли близко и дорого сердцу. Есть в этом зове эшелонного полкового горниста что-то от сигнала: «В атаку!»

Ольга появилась в дверях неожиданно. Застыв на месте, она хотела что-то сказать и не могла. Но это были секунды. Прижимая к груди сверточек, она тихо подошла к койке Шадрина.

— Здравствуй, Митя! — В голосе ее звучало больше обеспокоенности, чем радости: так велико было ее волнение.

Чувствуя на себе взгляды Лучанского и Бабкина, она в первые минуты не знала, о чем говорить и как вести себя.

— Присаживайся, — Дмитрий взглядом показал на постель.

Ольга положила сверток на тумбочку и осторожно присела на кончик стула, стоявшего рядом с койкой.

В груди каждого теснилось столько невысказанной нежности! Но беззастенчивый взгляд Лучанского смущал Ольгу.

Федя оказался догадливее и скромнее. Уткнувшись в книгу, он отвернулся лицом к стене.

— Как себя чувствуешь? — тихо спросила Ольга, не переставая ощущать на себе откровенно-любопытный взгляд Лучанского.

— Хорошо, спасибо, — ответил Дмитрий и мысленно, взглядом, послал в сторону Лучанского упрек: «Бессовестный! Что же ты уставился, как баран на новые ворота?!»

— Как кормят?

— Хватает.

— Ну, а вообще… тебе уже лучше? — Скользнув взглядом по сторонам, Ольга снова наткнулась на грустные глаза Лучанского и почувствовала еще большую неловкость. — Тебе передает привет мама. Она для тебя даже кое-что испекла.

Дмитрий взял руку Ольги и поднес к губам.

— Я счастлив… — проговорил он еле слышно. — Я так соскучился по тебе, будто не видел целую вечность.

Плечи и грудь Дмитрия были еще забинтованы. На белоснежном фоне бинтов и подушки темные густые брови казались черными. Даже серые глаза и те словно потемнели за десять больничных дней. Дмитрий молчал. Во взгляде его Ольга читала то, о чем он хотел сказать ей.

Прохладные руки Ольги пахли талым снегом, ветром.

— Замерзла?

— Нисколько.

— Ты все ее модничаешь в ботинках? Почему не надела валенки?

— Они подшитые. — Ольга смущенно покраснела и поднесла к своей холодной щеке руку Дмитрия. — Чтобы все дорогой надо мной смеялись?

— Глупая ты, разве можно над тобой смеяться?

— Разве нельзя?

— У меня что-то не получается.

Вспомнив, что в палате он не один, Дмитрий правой рукой притянул к себе Ольгу поближе и сделал жест, которым дал знать, чтобы она наклонилась. Он хотел сказать ей что-то очень важное, личное.

Ольга наклонилась. Дмитрий слегка обнял ее за шею и беззвучно поцеловал в холодную щеку.

— Тебе нельзя двигаться и волноваться… — Ольга осторожно сняла со своего плеча руку Дмитрия, привстала и, пододвинув к койке стул, поглубже села в него. С минуту оба молчали. Они даже не заметили, как у кровати Феди и Лучанского оказались родственники в белых халатах.

Когда же Ольга принялась рассказывать Дмитрию о своих делах на работе и в институте, в палату вошла тетя Варя и сказала, что время Ольги истекло, что к больному Шадрину хотят пройти другие посетители.

— Наверное, с факультета? — спросила Ольга.

— Наверное, — тихо ответил Дмитрий. — Вот уже четвертый день друзья осаждают врачей. Звонят в день раз по двадцать. Даже решили шефство надо мной установить.

Через минуту после ухода няни Ольга попрощалась с Дмитрием и уже собралась уходить, как дверь в палату открылась и из-за нее высунулась детская стриженая головка. Краснощекий веснушчатый мальчуган кого-то отыскивал взглядом.

— Тебе кого, малыш? — спросил Федя.

— Мы к Шадрину, Дмитрию Егоровичу.

— Ну, заходи, заходи, чего застрял в дверях? — подбадривал мальчика Федя Бабкин.

Вслед за мальчиком в палату нерешительно вошла девочка. В длинных, достающих до пола белых халатах они выглядели смешно. Мальчуган в руках держал пакет. Девочка прижимала к груди конверт, подписанный крупными буквами.

Ольга сразу же узнала вошедших. Это были воспитанники детского дома Ваня и Нина, с которыми она познакомилась десять дней назад, в день операции Шадрина.

Ольга почти подбежала к детям и расцеловала их в холодные румяные щеки.