— Верный!

— Давай, Москва, поднажми! Тбилиси в панике.

— Не торопись, Сергеич!

— Держи кий тверже!

— Чуть левее!

Два шара, забитые Струмилиным, решили исход игры. А азарт его противников достиг высшего накала.

— Под стол!

— А ну, шахтерики, пихай их туда!

— Давай, давай, генацвали, не упирайся! Сам напросился, — кричали болельщики.

Оробевший приятель кавказца, очутившийся в крепких руках моряка и шахтера, сам послушно юркнул под стол и, не переставая улыбаться, с глупым видом водил глазами по сторонам. Шота Лукидзе затолкали под стол чуть ли не насильно. Он все рвался вперед и настаивал переиграть партию, так как во время последнего удара его якобы кто-то толкнул сзади. Но не успел он до конца высказать своей претензии, как очутился под столом рядом со своим партнером.

Десять минут в бильярдном зале стоял разноголосый хохот. Сбежалось полсанатория. Главный врач, заслышав шум из флигеля массовых игр, тоже прибежал узнать, не случилось ли что такое, за что ему придется отвечать. Две старые няни из дальнего корпуса, которые заходили в бильярдную в год раз, когда их наряжало туда на уборку начальство, переваливаясь, как белые гусыни, тоже приковыляли посмотреть, что здесь за гвалт.

Маленький, с седым ежиком коротко остриженных волос и с такой же белой щеткой бороды, главный врач только разводил руками и под общий гогот приговаривал:

— Ну и баловники же! Ну и сорванцы! До чего только не додумаются!

Прошло девять минут. Морячок, державший на ладони часы, лихо присвистнул и, взмахнув рукой, известил:

— Идет последняя минута сидения!

Яростно сверкая глазами, неукротимый кавказец несколько раз порывался вынырнуть из-под стола, но его снова и снова водворял туда высокий плечистый парень в сетчатой майке.

Лиля стояла на подоконнике и, восторженно хлопая в ладоши, скандировала:

— Замечательно! Замечательно! Николай Сергеевич, браво! Я вас поздравляю! Вы молодец!

Напрасно Лиля думала, что Струмилин не замечал ее в толпе. Избегая встретиться с ней глазами, он все время чувствовал на себе ее тревожный взгляд. Особым, внутренним зрением, он скорее ощущал, чем видел, ее в пяти шагах от себя. И эта близость Лили еще больше волновала его и подогревала в игре.

Кавказец и его партнер из-под стола вылезли под аплодисменты зала. Оба они, словно всенародно высеченные, глупо и виновато улыбались.

Когда зал несколько утих, Шота Лукидзе снова начал приставать к Струмилину.

— Давай еще играть! А?

— Нет, больше не хочу. — Струмилин старался отвязаться от разгоряченного кавказца.

— Нет, так нельзя! Так не играют! Не имеешь права! Давай еще партию!

— Струсил! — выкрикнул кто-то из болельщиков.

— Конечно, струсил! — напирал на Струмилина кавказец. — Э, а говоришь, игрок! Ты слючайно выиграл этот партий! Давай еще сыграем! Хочешь — будем на деньги играть? Хочешь, а?

— На деньги не играю.

— Ну, давай под стол играть. А?

Кавказец, которого подбадривал кто-то из зевак, наступал на Струмилина все сильнее и сильнее. Наконец он вывел его из терпения. Раздосадованный, Струмилин окинул взглядом окружающих и, найдя среди них Лилю, которая всем своим видом благословляла его на новую партию, громко произнес:

— Играю! Только при одном условии.

— Принимаю все условия! Какой твой условий? — Непоседливый кавказец уже натирал мелком кончик кия. Его партнер незаметно исчез.

— Если проиграете — лезете под стол и поете там «Сулико».

По залу прокатилась волна хохота. Кто-то громко аплодировал выдумке Струмилина.

— А если проиграешь ти? Ти что будешь петь? — Шота Лукидзе остановился, не зная, какую песню назначить своему противнику.

— Шумел камыш! — подсказал кто-то из толпы.

Слова эти тут же потонули в хохоте одобрения.

— Шумел камыш! — запальчиво повторил кавказец и, схватив из рук маркера кий, снова принялся натирать его кончик мелом. — Шумел камыш!

Вдохновение навещает не только поэтов и музыкантов. Оно иногда приходит и к игрокам. Первый удар по жребию достался Струмилину. Движения его были неторопливы и плавны, как у рыси, приготовившейся к последнему, решительному броску на свою жертву. Не замечая никого в зале, он замер, склонившись над зеленым сукном бильярдного поля.

Удар — и шар в лузе. Еще удар — и еще шар.

После третьего, мастерски забитого шара болельщики пришли в восторг.

— Давай, Москва, давай!

— Семерку, семерку, наверняка пойдет!

— Не горячись!

фальцетом пропел в дальнем углу мужчина средних лет.

Более двадцати лет играл Струмилин в бильярд. Еще школьником начальных классов он ходил в Дом пионеров в бильярдную секцию, и постепенно игра эта стала его страстью. Но за все минувшие двадцать лет только раз выпало ему счастье забить подряд восемь шаров. Это было три года назад, в Москве, в Доме журналистов, куда они зашли «скрестить кии» со своим старым приятелем, с которым оспаривали первенство еще в Доме пионеров.