Жизнь менялась повсюду – для одних меньше, для других больше. Журналы были полны фотографий светских красавиц в военной форме: графиня Бэтхерст в форме Красного Креста, маркиза Лондондерри в мундире Женского легиона. Новый британский «Вог», который Гертруда в последнее время иногда читала, показал портрет герцогини Веллингтон, вяжущей солдатский носок. Миссис Винсент Астор, сфотографированная в изумительной летней шляпке, сообщала, что хочет открыть дом для выздоравливающих вблизи Парижа. Леди Рэндольф Черчилль «организовала очень красивые живые картины». Гертруда, отлично понимавшая глупость всего этого, желала найти работу, соразмерную своим способностям. «Я просила кое-кого из моих друзей в Красном Кресте взять меня на первую же подходящую работу, – сообщала она в дружеском письме, – и написала друзьям в Париж, могу ли я им чем-нибудь там помочь… Аравия подождет».

В данный момент все, что она могла сделать, – это влиться в поток благородных дам на рабочие места и взяться за аристократическую работу клерка в госпитале в доме лорда Онслоу в Клэндон-Парке в Суррее – одном из многих больших домов, теперь занятых ранеными. В отделениях лечилась сотня бельгийских солдат, но, к горькому разочарованию Гертруды, ее поставили на рутинную секретарскую работу, а к настоящей сестринской не допускали. Она жаловалась Флоренс, что ей совершенно нечего делать. Особенно скучны были воскресенья. В одно из них она пошла погулять и зашла выпить чаю к своим суррейским друзьям, семье Джона Сент-Лоу Стрейчи, которые тоже спальни своего большого дома заселили выздоравливающими. В Раунтоне Флоренс готовилась к тому же. Она сказала Гертруде, что вначале их будет двадцать, потом больше, и Гертруда подумала, как же они все разместятся. Она сообщила Флоренс об одном из первых пациентов у Стрейчи – конголезском солдате, который с трудом расстался со своим большим ножом – он привык класть этот нож рядом с кроватью. Он объяснил, что в его районе Африки пленников убивают и едят.

«Сент-Лоу заметил: “Это любопытно неожиданный результат войны: что у человека лучшая комната оказывается занятой каннибалом”».

Прошло всего три недели в Клэндоне, и 21 ноября Гертруду попросили переехать в Булонь для работы в новом департаменте Красного Креста: по раненым и пропавшим без вести.

Департамент открыли в Париже в начале войны – отвечать на запросы родственников, чьи мужья, отцы и братья ушли на войну и перестали писать. Родственники не знали, ранены они, убиты или пропали без вести. Известия доходили только в виде так называемых телеграмм страха, которые посылало военное министерство с извещением о гибели военнослужащего, или же в виде списков потерь, публикуемых в «Таймс». Военное министерство не могло справиться с потоком запросов, и единственной возможностью для родственников оставалось писать в Красный Крест. Задачей отдела раненых и пропавших без вести было отслеживать три категории военнослужащих: убитых, о которых еще неизвестно, что они убиты, раненных настолько тяжело, что они не могли написать домой, и плененных. Сперва отдел занимался только офицерами. И лишь в декабре был открыт его подотдел для работы с письмами от родственников унтер-офицеров и солдат, отследить которых было труднее.

На ранних стадиях конфликта важнейшим делом являлась связь с французскими госпиталями. Поскольку британцы воевали на севере Франции, новое отделение Красного Креста расположили к ним как можно ближе, бок о бок с британскими госпиталями, развернутыми в Булони. Когда прибыла Гертруда, отделению было всего три недели от роду. Немецкая армия недавно прошла по Фландрии, и британский экспедиционный корпус, посланный остановить ее на Ипре, потерял около пятнадцати тысяч человек. Завязшие в окопах, разделенные колючей проволокой и пулеметным огнем, обе стороны влипли в войну на изнурение, изредка прерываемую попеременными попытками прорваться. Эти наступательные действия уложили в землю от пятидесяти до ста тысяч человек, не дав никому долговременного успеха. Ситуация стала по-настоящему патовой; отвоеванные сегодня сто ярдов отбирали обратно через день или неделю. Все попытки союзников наступать приводили к ужасным цифрам убитых и новой волне потерь, поэтому с каждым санитарным поездом, прибывали новые раненые, и их складывали на станции для перевозки в госпиталь.

Гертруда должна была занять место в отделе рядом со своей подругой детства Флорой Рассел, которая уже там работала, и Дианой, сестрой Флоры. Сестры работали по очереди, так что все время одна была в офисе, другая свободна. Флора сейчас находилась в Лондоне, и Гертруда смогла с ней встретиться и услышать рассказ о жутком хаосе и грязи, с которыми ей предстоит столкнуться. Флора набросала список одежды, которая Гертруде понадобится, и ушла наслаждаться своим отпуском. Имея три дня на то, чтобы добраться до Булони, Гертруда послала ворох писем через Флоренс своей многострадальной камеристке Мари Делэр, требуя белье, часы, жакеты и обязательно – свои сапоги для верховой езды, чтобы справиться с грязью. Письма к Мари были коротки и резки, хотя и смягчены тактичным вмешательством Флоренс. Но преданность и привязанность Мари к Гертруде не знали границ: она оставалась с ней в беде и в радости всю ее жизнь.

В естественном нетерпении Гертруда, как всегда, страдала от отсутствия Дика. Он уже признал, что любит ее, но в своей Аддис-Абебе был невообразимо далеко. Когда она его увидит? Гертруда знала, что если он вернется домой, то наверняка снова предложит свои услуги армии, а тогда снова уедет. Запертую шкатулку с его письмами она положила на дно чемодана.

На пароходе из Фолкстона Гертруда была почти единственной женщиной среди угрюмых мужчин в военной форме, возвращающихся на фронт после четырех суток отпуска. На набережную Булони она ступила под проливным ноябрьским дождем, едва узнав в этом сером городе отправную точку всех путешествий Беллов. Когда-то здесь приезжающих встречала толпа жадных носильщиков, сейчас не было ни одного. Подняв воротник, Гертруда взяла чемодан и пошла за солдатами, которые, взвалив на плечо свое снаряжение, двигались к станции. Там они забрались на флотилию лондонских омнибусов, мобилизованных для перевозки войск на фронт. Пробыв во Франции всего четыре-пять недель, эти экипажи настолько покрылись грязью, что лишь кое-где проглядывал их исходный цвет. Совсем вышедшие из строя были превращены в импровизированные убежища от дождя. Под коркой грязи Гертруде удалось прочесть пару исходных мест назначения омнибусов – Путни и Килберн. Она прошла мимо ряда машин Красного Креста к добротным сараям, теперь превращенным в госпиталь, где твердо правила армейская медслужба. Кроме Гертруды, на улицах из женщин были только медсестры, идущие на работу или уходящие со смены, одетые в серую форму.

Машина отдела ждала ее возле станции ожидания, где «Скорые» выгружали раненых. Ходячие выглядели так, будто их вылепили из глины, лица и шинели были покрыты слоем грязи. Они хромали и шаркали, как старики, и не смотрели по сторонам. Других несли на носилках, только кто-то лежал и курил, ожидая следующего этапа репатриации. Машина расплескивала лужи, через заляпанные стекла видна была только грязь. Остановились возле полуразрушенного дома, где Гертруде отвели комнату на чердаке, куда пришлось карабкаться по длинной крутой лестнице, вонявшей прокисшей едой. Диана, жившая с Флорой в комнате внизу, навестила Гертруду и согласилась, что это жуткая дыра. Гертруда переобулась, и они вдвоем сразу пошли добывать ей паспорт. Дику она рассказала в письме: «У меня была очень противная беседа с паспортистками в Красном Кресте… возраст 46, рост 5 футов 5,5 дюйма… без профессии… зубы в норме… лицо так… Я посмотрела на паспортистку. “Кругом!” – сказала она».

Гертруде предоставили стол и представили волонтерам – группе энтузиасток, но очень неорганизованных, которые и составляли весь персонал отдела. Узкая комната с высоким потолком казалась еще темнее, чем серый вид из окна. Четыре из пяти столов и пол вокруг них были завалены документами с затрепанными углами. Несколько раз в день прибывал рассыльный с новыми коробками писем и списков, которые тут же пробуждали всех к лихорадочной деятельности. Иногда имя на письме вызывало воспоминание и вдохновляло на перерывание еще пяти-шести стопок. Гертруда заметила, что вскоре дамы выдыхались и снова садились над свежей стопкой писем-запросов от родственников и газетных вырезок.