колено. Это, конечно, еще больше задерживало наше дви

жение. Только на десятый день наш маленький караван

добрался, наконец, до Тюмени, и, подъехав здесь к не

взрачному зданию железнодорожного вокзала, мы почув

ствовали себя точно «в Европе».

От этой поездки глубокой осенью из Омска в Тюмень

у меня осталось одно очень яркое воспоминание, точно

прямо соскочившее со страниц рассказов Короленко.

Мы уже подъезжали к Тюмени. Оставалось всего лишь

два или три перегона. Отец торопился и на каждой остановке

подгонял ямщиков и начальников станций. Был почти вечер,

когда мы въехали в одно большое село, стоявшее на ок

раине темного бора. Отсюда начинались дремучие леса,

шедшие до самой Тюмени.

— Лошадей! Да поживее! — скомандовал мой отец,

входя в здание почтовой станции.

Высокий благообразный старик с длинной седой боро

дой, оказавшийся начальником станции, стал уговаривать

отца остаться до завтра.

— Дело к ночи, барин, — говорил старик, степенно по

глаживая бороду рукой, — леса у нас агромадные... Всякий

народ шляется... Неровен час, как бы чего не вышло...

Но отец не хотел слушать никаких уговоров и кате

горически требовал лошадей. Тогда начальник станции

67

«по секрету» поведал отцу, что, не доезжая семи верст до

следующей остановки, есть речка, а через речку мост, —

так вот около этого самого моста в последнее время «ша

лят»: засела банда и грабит проезжающих. Опомнясь (то

есть недавно) убили купца, возвращавшегося из города.

— Ваше благородие!—патетически воскликнул старик,

апеллируя к последнему аргументу. — У вас барыня-краса

вица, детишки мал мала меньше... Прости господи, да ну

как что случится?..

Однако отец оставался неумолим. Волей-неволей на

чальнику станции пришлось подчиниться. Спорить с «свет

лыми пуговицами» (отец был в военной форме) в то время

не полагалось. Ямщики что-то ворчали про себя и собира

лись медленно. Им, видимо, тоже не хотелось ехать на

ночь глядя. Отец дважды подгонял смотрителя. Когда,

наконец, тарантасы стояли у крыльца и наши вещи были

уже уложены в повозки, старик многозначительно посмот

рел на отца и робким голосом пробормотал:

— А може, отдумаете, ваше благородие? Самоварчик

вздуем... Матрена шанежки принесет...

Но отец только раздраженно отмахнулся от смотрителя

и вслед за матерью сел в тарантас. Ямщики крякнули и,

поняв, что «барина» не переспоришь, недовольно полезли

на облучки. Через мгновение обе наши повозки потонули

в сумерках надвигающейся ночи.

Дорога шла густым лесом. Справа и слева в темноте

смутно вырисовывались фантастические силуэты деревьев.

Л о ш а д и громко хлюпали по глубокой, вязкой грязи. Уны

ло звенели колокольчики под дугой, и ямщики от времени

до времени беспокойно посвистывали. Иногда, вытянув

пристяжных кнутом, они покрикивали, точно подбодряя:

— Н-но, милая!.. Не выдай!..

Так мы ехали часа два. Тем временем окончательно

стемнело. Небо было мрачное, низкое, покрытое густыми

облаками. Пошел дождь. Он равномерно, назойливо стучал

в крышу тарантаса. Откуда-то на шею мне потекли мел

кие холодные струйки. В двух шагах не видно было ни

зги. Лошади шли шагом. Колокольчики звенели неровно,

прерывисто, под сурдинку.

Вдруг передний тарантас, где ехал отец, остановился.

Остановился и второй, в котором сидел я. Колокольчики

внезапно смолкли. Наступила полная тишина, нарушаемая

68

лишь равномерным шумом осеннего дождя. Сразу стало

как-то жутко и напряженно. В чем дело?..

Ямщик переднего тарантаса медленно слез с облучка и

с какой-то нарочитой неторопливостью начал обходить по

возку. Пощупал под чересседельником потные спины ло

шадей, ткнул кнутовищем в облепленные грязью колеса,