и на нашей барже. Водолив (то есть капитан баржи), Ми-

хайло Егорович, — коренастый мужчина лет пятидесяти,

с заметной полнотой и чисто русским лицом, обрамленным

широкой седеющей бородой, — не произвел на меня боль

шого впечатления. В дальнейшем мои отношения с ним все

время оставались внешне дружественными, но внутренно

формальными. Зато двое штурвальных, стоявших по

очереди за рулем, мне очень понравились, и один из

них — Василий Горюнов — сразу завоевал мое сердце. Это

был уже пожилой человек, с вихрастыми волосами, су

мрачным лицом и сеткой глубоких морщин на лбу. На пер

вый взгляд он мог показаться неприятным мизантропом, но

достаточно было как-нибудь увидать его улыбку — детски-

ясную, искреннюю, обворожительную, — чтобы сразу по

чувствовать, что вы имеете дело с натурой редкой добро

ты и благородства, которой бури жизни нанесли не один

тяжелый удар. В Горюнове невольно чувствовалась какая-

то невысказанная внутренняя печаль, но я только позднее

понял, откуда она происходила. Товарищи с оттенком

92

сдержанного почтения говорили, что «Васька книжки чи

тает», и часто спрашивали у него совета по разным недо

уменным вопросам. Действительно, Горюнов очень любил

читать. В его каютке можно было найти много дешевых

популярных изданий, все больше по естественной истории,

географии, астрономии. Особенно Горюнова увлекали ве

ликие мореплаватели, путешественники, открыватели новых

земель. Почему-то его воображение особенно воспламенил

Васко де-Гама. К случаю и не случаю Горюнов любил по

вторять это имя, прислушиваясь к звукам его, как к му

зыке.

— Васко де-Гама! — часто, как бы невзначай, говорил

Горюнов, склоняя голову набок. — Вот это да! Настоящий

мореплаватель! Что надо!

С молчаливого разрешения водолива я быстро превра

тился в юнгу-добровольца на барже. Я облазил все углы

и закоулки баржи, изучил снасти, овладел секретами сиг

нализации, знал, как надо бросать «легость», как отдавать

и принимать «чалки» 1, как спускать и подымать якорь. Но

больше всего мне нравилось стоять рядом с Горюновым в

штурвальной рубке и, внимательно следя за вечно меняю

щимся течением реки, помогать ему в работе рулевого.

Мало-помалу я так втянулся в эту работу, обнаружил та

кие успехи в умении быстро и во-время поворачивать

штурвальное колесо, что Горюнов стал доверять мне уп

равление баржей. Не то, чтобы он уходил из рубки и

оставлял меня за рулем одного, — конечно, нет! Это было

бы слишком рискованно. Но все чаще он бросал, обращаясь

ко мне:

— На, покрути, Ванюшка!

И затем, когда я, страшно польщенный, становился, как

«всамделишный» моряк, за штурвальное колесо, Горюнов

отходил в угол рубки, сворачивал козью ножку и, слегка

попыхивая цыгаркой, подолгу стоял, задумчиво глядя впе-

1

В то время на западносибирских пароходах применялась такая

система причала: когда пароход приставал к берегу, с борта на берег

сначала бросалась длинная тонкая веревка с грузилом на конце, ко

торую там ловил береговой матрос и начинал быстро тянуть ее к себе.

Тонкая веревка, в свою очередь, была привязана к тяжелому канату

с петлей. Вытянув тонкую веревку, береговой матрос затем вытягивал

и тяжелый канат и закидывал его петлю на врытую в землю тумбу

или же просто на какой-либо поблизости расположенный пень. После

того пароход подтягивался к берегу по канату и закреплялся в опре

деленном положении. Тонкая веревка именовалась «легостью», тол

стый канат назывался «чалкой».

93

ред, туда, где, клубясь и туманясь, медленно бежали на

встречу темные широкие воды и поросшие лесом обрыви

стые крутояры.

Кругом была дикая и могучая природа. Гигантские ре

ки, дремучая тайга, бесконечная линия берегов, широкое

белесоватое северное небо, которое по ночам так ярко

отражалось своими звездами в потемневшей глади воды.