Вот очковтирательский рапорт комиссара Педро Алькоркона от пятого ноября:

«Потери: 11 больных. Мораль: превосходная, умаляется только усталостью бойцов, просящих давно обещанного отдыха. Расположение части: там же, где вчера. Культурная работа: оглашались правительственные декреты и содержание газет. Происшествия: не было».

На самом деле часть оставила занимаемые позиции и наполовину разбежалась. Комиссар был снят, предан суду, но… бесследно исчез.

Вот политдонесение самого Мигеля с эстремадурской дороги второго ноября:

«Контратакующий отряд был застигнут авиацией противника. Бойцы быстро рассеялись и залегли, благодаря чему удалось избежать потерь. Недостатки контратаки:

1. Мы начали ее с опозданием почти на час.

2. Движение подразделений было невероятно медленным, особенно имея в виду, что танки расчищали нам дорогу.

3. Подразделения в атаке слишком рассыпаются. Надо идти более компактными группами и куда быстрее. Командиры не должны терять из виду своих людей, особенно командиры взводов и рот. Надо выдвигать небольшие передовые группы для первого соприкосновения с противником, – иначе мы останавливаемся в поле под огнем, не добравшись до неприятельских позиций, так теряется вся польза и смысл атаки.

4. Часть должна рассыпаться только в момент воздушной бомбардировки, во всех остальных случаях держаться более густо, группами, а не одиночками, используя складки местности для продвижения.

5. Позорно организовано питание бойцов, вернее совсем не организовано; атака задержалась в ожидании завтрака, который так и не прибыл, бойцы пошли натощак. Только к двум часам дня прибыло немного хлеба, томатов и вина. Для командиров и комиссаров были сардины, но мы накрошили их в котел с хлебом и луком. Командиры могут рассчитывать на улучшенное питание только в том случае, если вся часть питается прилично.

6. Надо смелее разбирать и критиковать ошибки, это один из путей к победе.

7. Газеты прибыли поздно, когда ни у кого из бойцов уже не было ни желания, ни сил их читать. Машина с газетами доходит сюда из центра города за 15 минут, – кто же задерживает ее? В комиссариате должно быть одно лицо, ответственное исключительно только за доставку газет на боевые участки, под расписку, с указанием часа получения».

В ноябре и декабре сводки становятся не в пример серьезнее и деловитее. Вот донесение одного из комиссаров 19 декабря:

«Потери: 1 убитый, 1 раненый. Вчера вечером наша часть атаковала и захватила участок окопов противника шириной в 200 метров. До рассвета участок укреплен против контратаки, создано пулеметное гнездо. Атака была проведена без единого выстрела до приближения к окопам, показала энтузиазм и храбрость. В бою отличился сержант пехоты Бартоломео Тур, он представлен к повышению в лейтенанты. У противника захвачены боеприпасы, одеяла, лопаты и прочий шанцевый инструмент. В связи с удачной ночной вылазкой настроение бойцов и командиров сильно улучшилось». На одном секторе заведя в траншеях целое большое хозяйство, культпросвет, школы ликвидации неграмотности, кино. В блиндажах стоят ученические парты, глобусы, классные доски. Мне кажется, это чересчур. Такие вещи надо делать подальше в тылу. Бригада слишком приросла всем этим имуществом к своему участку, она будет неохотно сменяться или неохотно уступать свое добро другой части. Самое худшее, если она вздумает таскать все это за собой. Обрастание бойца и воинской части имуществом в военной обстановке – порядочное зло. Эмилио Хименес, боец, крестьянин из Эстремадуры, имеет при себе здесь, в окопах, гитару, вторую сломанную гитару, две подушки, портрет Кропоткина – в деревянной золоченой раме, красивую деревянную лошадку (для сына), будильник, соломенную шляпу, два огромных шрапнельных стакана, мешок семян, старинную толедскую шпагу с гербом на эфесе. Шпагу он подарил мне.

– А после войны что ты будешь делать?

Этот вопрос заставляет каждого сначала насторожиться, а потом глубоко задуматься.

Нет, не много людей в нашей траншее хотят остаться военными после войны. Только разбить фашистов, выгнать немцев и итальянцев, а потом Хуан Фернандес хочет опять быть служащим на таможне в Сан-Себастьяне, Валентино Лопес – опять открыть свой газетный киоск в Валенсии, а Эмилио Хименес – опять пахать свою твердую, скупую землю в Эстремадуре. Конечно, каждый при этом делает поправку – эта война должна изменить жизнь, если не целиком, то – во многом. Выгнать навсегда взяточников, реакционеров из таможенного ведомства; крупных спекулянтов, фашистов не будет больше в Валенсии, и заносчивый дворянин не будет больше измываться над Эмилио Хименесом. Что касается юноши Пако Доминго, то вместо ответа на мой вопрос приятели нескромно приподымают в ответ с головы Пако милиционную шапочку. На затылке у Пако тихонько курчавится косичка тореадора. Она слегка подстрижена, чтобы не торчать наружу, но не отрезана совсем. Если нужно, такая косичка, может отрасти в две недели. Если нужно! Конечно, нужно. Мятежники оборвали успехи Пако Доминго в самом разгаре. Он уже весьма интересно отправил на тот свет пятьдесят быков. О нем благосклонно заговорили самые строгие быкобойные рецензенты, – тетрадку с газетными вырезками он хранит тут же в окопах. Пако убеждает меня в необходимости тотчас же после войны национализировать все испанские питомники боевых быков. И потом – нельзя ли организовать гастроли торреро в России? В Испании сезон боев кончается в октябре – вот на зиму можно было бы поехать в Москву… Я представляю себе Доминго в валенках, поражающего на льду стадиона «Динамо» лучшего племенного производителя Скотоводт-реста, и мне становится страшно. Стоит ли разочаровывать столь решительного Пако, колебать его стройные планы? Нет, не стоит.

Но рядом с этими людьми, которые взяли в руки оружие только на время, чтобы отразить фашистское нашествие, – в окопах у Мадрида формируются и новые профессионалы-военные, ядро республиканской кадровой армии. Каменщик Анхел Бланка отлично дрался в Университетском городке. Под градом пуль он вытащил из боя тело убитого мятежниками немца-антифашиста, чтобы не дать его на поругание врагу. Теперь он здесь, уже сержант, он ведет солдат во всех вылазках и атаках, был ранен, его направляют скоро в военную школу, и единственное, к чему он теперь стремится, это к военному образованию, к военной профессии. У капитана Ариса очень боевой вид, энергичное, волевое лицо под стальным шлемом, командирский, властный стиль, большой авторитет в части. Но он и не нюхал старой испанской армии. Пять месяцев назад он мирно учительствовал в астурийской деревушке, войнами занимался только по учебнику истории. Теперь это настоящий офицер, он мечтает об академии, но не педагогической, а военной.

– Тем более что моя учительская карьера в корне подрезана: у меня в подчинении, как дружинник милиции, состоит директор отдела начальной школы министерства просвещения. Мы с ним совершенно испортили отношения.

Директор стоит тут же, он мрачно штопает себе носок и подтверждает:

– Попадется он мне потом в министерстве – отплачу за все обиды!

«Трое суток не смолкала буря. Трепало так, что писать было невозможно. Наш фрегат «Северный орел» – за Гибралтаром. Он без руля, с частью оборванных парусов, уносится течением к юго-западу. Куда прибьемся, что будет с нами? Ночь. Ветер стих, волны улегаются. Сижу в каюте и пишу. Что успею записать из виденного и испытанного, засмолю в бутылке и брошу в море. А вас, нашедших, молю отправить по надписи. Боже вседержитель! Дай памяти, умудри, облегчи болящую, истерзанную сомнениями душу. Я – моряк Павел Евстафьевич Концов, офицер флота ее величества всероссийской императрицы Екатерины II, пять лет тому назад, божьим изволением, удостоился особого отличия в битве при знаменитой Чесме… И мне, смиренному, удалось в то время, в темноте, с кораблями Януария, лично бросить во врага первый каленый брандскугель. От брандскугеля, попавшего в пороховую камеру, вспыхнул и взлетел на воздух адмиральский турецкий корабль, а от наспевших брандеров загорелся и весь неприятельский флот…»