Чэка подумал, утвердительно мотнул головой. На это дело выделили трех товарищей. Поехали в две большие тюрьмы.

У заключенных было отличное настроение. Они, усмехаясь, говорили администрации: «Это наша последняя ночь здесь. Завтра у вас будут другие клиенты». Они не угрожали тюремщикам. В Испании тюремная администрация остается при всех режимах, на правах незаменимых специалистов. Меняются только арестанты.

Фашистов выводили во двор, выкликали по спискам. Это озадачило и потрясло их. Они думали – ведут на расстрел. Их отправляли в сторону Арганды, туда с первой партией поехал надзиратель – устроить временный этапный пункт.

В шестом часу утра мы поехали к мостам. Трескотня стала тише. Люди дремлют. Все оцепенело в угрюмом, отчаянном ожидании. В ожидания чего? Спасти Мадрид невозможно, сдать его нельзя. А ведь сделано все именно для сдачи Мадрида и ничего для его спасения. История заклеймит тех, кто привел к этому несчастью. Бедная история, сколько хлопот мы на нее взваливаем!

Нельзя сдать Мадрид. Надо драться до исступления, до последнего патрона, а потом до последней щепотки динамита, потом штыками, потом камнями из мостовой, потом кулаками, а потом, когда уже схватят, кусаться. Пусть почувствуют, что значит взять такой город. В Карабанчель они ворвались слишком быстро, теперь же пусть ползут – каждая улица будет для них мясорубкой. Две недели можно так драться, месяц – пока захватят весь город!

Вдоль переулка стоит очередь – одни женщины и девочки-подростки. Еще темно, а они уже стоят. Это очередь за оладьями. Она движется очень медленно, потому что оладьи надо жарить. Старуха торговка печет оладьи на сковороде, – она берет горсточку кукурузного теста из глиняной миски, раскатывает ладонями в лепешечку, затем из пивной бутылки льет оливковое масло на сковороду и шлёпает лепешечку на масло. На сковороде помещаются три широкие оладьи и одна узенькая. Старуха подкидывает сковороду, оладьи шлепаются спинами и жарятся дальше. Маленькую оладью старуха откладывает себе в оловянное блюдо. Остальные три продает. У нее нарезана квадратиками газетная бумага. Она листочком захватывает оладью и выдает в окно. Оладья стоит один реал, совсем недорого. Про старуху не скажешь, что она спекулянтка. Покупательницы уходят по трое. Оладьи уносят домой. Их будут есть с кофе. Старуха продает только одну оладью в одни руки. Мы с шофером тоже стали в очередь, единственные двое мужчин. Очень захотелось оладий, а шофер – тот вообще целые сутки не ел.

Но чтобы драться, чтобы драться до исступления, для этого людям надо во что-то поверить, чувствовать, что драться есть смысл. Что Мадрид можно удержать. Может быть, его в самом деле можно удержать… Если, например, держаться, пока подойдут резервы. Черт их знает, вдруг они в самом деле подойдут… Вообще-то говоря, они уже подходят, целые шесть бригад. Они где-то вокруг столицы. Одна бригада будто бы уже в Вальекас. Она прикрывает отступление по валенсийской дороге. Зачем прикрывать отступление – пусть отступающие сами себя прикрывают! Собрать шесть бригад, если нельзя больше, ударить в тыл мятежникам, окружить их, прижать к Мадриду, захватить в ловушку, разбить. Было же «чудо на Марне». Чудо на Мансанаресе, – что нужно, чтобы оно совершилось? Если бы оно совершилось! Его надо совершить…

Уже совсем светло, на улицах начинается оживление, оно растет, и вот, грозно нарастая, и с южной, и с юго-западной части города катится огромная, все более возбужденная волна людей, экипажей, вещей и животных.

Только сейчас, поутру, столица узнала, что правительство уехало, что настоящей обороны города не имеется, что враг у ворот, в воротах, в дверях, переступил порог.

В течение двух часов быстро закупориваются магистральные улицы, затем боковые, затем переулки. Густая, вязкая человеческая масса бурлит, клокочет, исходит воплями. Среди нее торчат застрявшие автомобили, грузовики, пустые трамвайные вагоны, двуколки со скарбом. Вот броневик, к крыше которого бесстыдно привязаны матрацы, подушки, лоханки, узлы с бельем.

Вот катафалк с мертвецом, которого покинули все, и кучер.

Теперь паника стала стихийной. Люди мечутся и рыдают, разговаривают с незнакомыми, как во время землетрясения, матери кличут детей. Какой-то коммерсант пожадничал, он нагрузил на двуколку свой товар – разноцветные материи; одна штука шелка размоталась, зацепилась, владелец кричит, и кто-то равнодушно обрывает полосу яркой, блестящей материи, как ленту серпантина.

Это потоп, это светопреставление, это гибель Помпеи, массовое паническое безумие. Впрочем, и в безумии есть своя закономерность. Несметная масса людей хотя и закупорила все улицы, все-таки, пусть медленно, движется в восточном направлении.

Я оставил машину и шофера, предложив ему, если волна схлынет, проехать к военному министерству, а сам, действуя локтями, начал продираться к «Паласу». Я хотел навестить Симона.

Больше часа ушло на то, чтобы добраться до Пласа де лос Картес. У подъезда стояло множество санитарных карет с ранеными, никто их не разгружал. Нужно ли их вообще разгружать? Ведь раненых надо эвакуировать раньше всего.

Побежал в палату, где Симон. Люди с улицы толпились между кроватями, разговаривали с ранеными, рассуждали, как быть. Некоторые приходили с самодельными носилками и забирали раненых родственников, мадридцев, к себе домой, чтобы спрятать от фашистов.

Симона на его месте не было. Соседи сказали, что он умер час назад, его сразу унесли вниз, в морг.

Вход в морг с переулка, – это был отдельный гараж для богатых туристов. Тел очень много, их начали класть уже в два этажа. Симон лежал у стены, над ним висела большая автомобильная шина. Лицо его было спокойно.

На улице завизжала сирена. Появились «Юнкерсы». Взрыв глухо послышался издали. Но затем, вместо того чтобы разбегаться, публика заинтересованно и радостно задрала лица кверху.