Павлик (шепотом). Я думаю. (Пауза). Марьянка, пока мне никуда заявлять не надо: ни в комсомол, ни на факультет. Еще собрание, еще райком, отец будет драться, а я пока-то — тень на ясный день...

Марьяна (встает). Я думала, с человеком говорю, а ты...

Павлик. Да что я сказал такого?

Марьяна. Узнают — не узнают, говорить — не говорить. Отца твоего из партии, с позором из партии, которой он всю свою молодость, всю кровь... А тебя только одно... Только одно...

Стукнула дверь.

Никому ни слова! Слышишь! Никому!

Влетает Степан.

Степан. Быстро? (Замолчал, увидев расстроенные лица Марьяны и Павлика).

Павлик. Марьяна, некогда мне, мы пойдем заниматься.

Марьяна (сухо). Как хотите. (Берет со стола несколько ломтиков сыра, кладет на блюдечко, отдает брату). Чай на плите.

Павлик берет блюдце, взглядывает виновато на сестру, уходит.

(Берет хлеб у Степана). Спасибо, Степа. (Режет хлеб). Иди, я сама принесу.

Степан. Марьяна... (Голос его глух).

Марьяна поднимает голову.

Я с тобой.

Марьяна. Что ты сказал?

Степан (берет ее руку). Я с тобой, Марьяна. Всегда. (Поворачивается, уходит).

Марьяна (идет к дивану, берет с полки учебник). Хлеб не взял. A-а... (Махнув рукой, села, раскрывает книгу, листает страницы). «Гортань в целом связана в подъязычной костью при помощи подъязычно-щитовидной перепонки...»

Из передней входят Хлебников и Черногубов.

Хлебников. А мать где?

Марьяна (вскочила). Прилегла. (Вглядываясь в лицо отца, пытаясь прочесть в нем ответ на свой немой вопрос). Разбудить?

Хлебников (Черногубову). У Мишки две ночи температура, вчера полегчало, умаялась. (Марьяне). Одни посидим. И ты ступай.

Марьяна молча уходит.

Черногубов. Знает?

Хлебников. Не сказал. (Заметил на столе бочонок). Откуда? Черногубов. Как же, дядин гостинец.

Хлебников. А, да, дядя Федя. Кстати, пожалуй. Выпьем? Черногубов. Давай.

Хлебников цедит вино в бокалы. Один пододвигает Черногубову, из другого пьет, не чокаясь. Цедит вино снова. Вынул пачку «Казбека», закурил.

Хлебников. Люди есть. Глядишь на таких — поражаешься. «Как, он в партии? Вот не подумал бы!» А у меня, когда я в райком приходил, милиционер партбилета не спрашивал. По лицу читал. (Снова цедит из бочонка, пьет).

Черногубов. Чего спешишь?

Хлебников. Что бы ни сказал — нет мне веры. Панин, Молодцов, Горохов, Сергиевский, Шубин, Внуков — свои сидят, ведь хорошие ребята... Ни одной запятой не верят. Талант надо — такую тень на человека бросить!

Черногубов. Солдатов, кажется, за тебя вступился?

Хлебников. Солдатов.

Черногубов. Мужик стоящий. И этот... Чижов. Он что — из отдела кадров? То-то Полудин и бесился. Эх, не напусти он туману с этим челябинским делом... будто он, Полудин, знает что-то, о чем говорить не положено... а знать, быть может, ни черта и не знает... не повернуть бы ему собрание. Какое отношение Дымников имеет к Челябинску?

Хлебников. Никакого! А как докажешь? Дымникова нет — на этом и играет. А виноват Дымников — я ни при чем. Не виноват — я ни при чем. А в общем и целом — подвел под исключение, подвел. Черт его знает, я бы такое прочел, может, и сам крикнул: гнать без оглядки. Жутко звучит, Черногубов, а, жутко? Прием на работу, контрабандный провоз, незаконный вынос, нарушение государственной тайны, неискренность перед партией...

Черногубов. Размалевать все можно.

Хлебников. От обиды, от волненья, от досады сбиваюсь, путаю, срываюсь, а он и это против меня оборачивает. Путает? Стало быть, совесть нечиста! Я слово — он его перевернет! Так собьет, — сам слышу — не то говорю, не так... Вот его неправда мою правду и кроет. (Пьет). Слушай, Черногубов. Кто он? Ах, кабы не меня исключали, я бы в нем разобрался...

Черногубов. А Дергачева ваша? Было одернула его — заметил? — когда он меня и Солдатова репликами сбивал. А потом... (Махнул рукой).