А тут они зашли ко мне, балагурили, а Майя стояла в дверном проёме, не проходила и не садилась. Конечно, я смотрел на неё, делая вид, что занят работой. Мне тогда девятнадцать лет было, я видел красивую девушку… Она стояла, поглядывая на меня, иногда улыбалась на шутки сопровождавших её ребят, иногда смотрела на человека, который сидел в углу и молча наблюдал за нами. Потом ребята достали вино, и, дескать, раз ты такой-сякой, нехороший, имея в виду меня, то давай здесь и отметим день рождения Майи:

– Ведь ей двадцать лет. Представляешь, что такое двадцать лет?

Балагурили-балагурили, но я сказал, что не могу «принимать», поскольку у меня слишком ответственная работа: трансляция на весь посёлок последних известий, концертов, которые передают по радио.

– Если не будешь, мы твою долю отдадим человеку, который, если согласен, поддержит нашу компанию, – решили ребята.

Тот промолчал. Я достал стаканы, поставил. Стаканы были не хрустальные, а обычные гранёные, надёжные. Они налили полный стакан, подвинули незнакомцу, себе налили. Кто-то произнёс тосты: «За самую красивую девушку», «За молодость и красоту» и прочее. Майя стояла, опершись на косяк двери, улыбалась, лучи заходящего солнца освещали её красивое лицо, её улыбку.

Я посмотрел на этого мужчину, на его лице и голове отчётливо выделялись глубокие шрамы. Он стал пить вино. Как-то по-особому пил, не отрываясь, маленькими глоточками. Я подумал: сколько же он будет пить? Он медленно выпил, поставил стакан, отодвинув его от себя, и тыльной стороной ладони вытер губы. Ребята-балагуры заметили, что он выпил, налили ему ещё полный стакан. А сами продолжали болтать, рассказывали, что будет сегодня на празднике у Майи, а меня там не будет, я буду сидеть, как клоп, забившись в нору со своими пыльными приёмниками, паяльником да вонью канифоли. Опять налили себе, чокнулись с посетителем. Второй стакан он пил глотками покрупнее, но пил так же не спеша. Выпив, поставил стакан, опять чуть-чуть отодвинул его от себя и тыльной стороной ладони вытер губы. На столе лежали хлеб, колбаса, сыр – он не притронулся ни к чему. Ребята налили ему третий. Теперь он взял стакан двумя руками, но пить не стал. Повисла напряжённая тишина. Я взглянул на Майю: она широко раскрытыми глазами смотрела на этого мужчину, ребята замолчали, я тем более молчал.

– Счастливые вы. Да… Хорошо, что вам не пришлось пережить то, что пришлось пережить нашему поколению, – хриплым голосом произнёс мужчина.

Мы молчали, ожидая, что будет дальше.

– Вот и я вернулся… – продолжал он, помолчав.

Видно было, откуда вернулся. Мы догадывались, что из «мест не столь отдалённых».

– Я сам с хутора. Родился на хуторе, и жил на хуторе, и женился на хуторе, и двое сыновей у меня, близнецы. Сейчас они такие, как вы… – он задумался, глаза опустил. – Ну что, – говорит, – война-то всех молодых коснулась. С первых же дней меня призвали…

…Воевал я. Не знаю как. Наверное, плохо, раз в плен попал. Потому что нечем было воевать. Через многое я в плену прошёл. Последний – остров Сицилия. Знаете, где такой остров? Освобождали нас американцы. Ну, мы себя немножко раньше освободили, а тут и они подошли. Хорошие ребята эти американцы. Накормили нас сытно, баньку нам устроили, как мы просили, русскую, правда, без берёзового веничка. Кормили хорошо, выдали нам форму, причём нашу, советскую. Мы все сказали, кто в каком звании. Пытались они разузнать номера воинских частей, но этого мы не говорили. Называли фамилию, имя-отчество, год рождения, когда и где попали в плен.

Потом нам предложили: остаться с ними, поехать в Америку, в Канаду или вернуться в Россию. Естественно, кто же не хочет домой вернуться? Погрузили нас на корабль. По Средиземному морю плыли, потом на машинах ехали сюда через Ирак, Иран и в Иране на Каспийском море уже погрузились на наш корабль. Мы радостные, довольные. Капитан сказал, что плывем в Баку.

И вот мы уже почти дома. Естественно, начистились до блеска. Ещё чуток – и увидим родных, семью. Я детей увижу своих. Но, когда корабль причалил к пирсу, заметили, что на пирсе из встречающих никого нет, а есть оцепление из краснопогонников – так солдат НКВД называли. Спустили трап, и на борт поднялись два капитана НКВД. Они о чём-то переговорили с капитаном корабля, тот передал им документы. Они взяли бумаги, стали изучать.

Среди нас был один полковник. Мы выстроились на палубе, стояли по стойке «смирно», полковник нами командовал. А они с ним не разговаривали, не обращали на него никакого внимания. Он пытался им рапортовать, что так-то и так, но его не слушали.

Офицеры закончили разговор с капитаном, пошли к нему в каюту. Мы стояли и наблюдали за всем. Потом они вышли, встали перед строем. Полковник снова начал рапортовать, что вот, мол, бывшие советские воины, попавшие в плен и освобождённые американской армией, но не успел закончить. Эти два капитана подошли к нему, один сорвал ему правый, а другой левый погон:

– Предатель! – и приказали всем по одному сходить по трапу.

Мы, конечно, такого оборота не ожидали. Полковник с сорванными погонами пошёл первым, за ним пошли офицеры. Внизу у трапа ещё стояли краснопогонники, которые с нас срывали погоны. Потом шли всё меньшего звания, вплоть до солдата, и с них тоже срывали погоны. А потом начался ад. Допросы, унижения, избиения: кому за сколько продался, на какую разведку работаешь, сколько тебе американцы дали… Что тут говорить? Потом Колыма, и всё…