Божество было рядом, буквы меняли очертания, изменяли смысл, значение становилось текучим, как воды Кедрона, в каждом из знаков были заключены все мыслимые божеством смыслы. Но это длилось мгновение, мгновение, равносильное вечности. В каждом было всё всех, прошлое, настоящее, будущее. Всё во всём. Для человека — ничто, бездна, немота беспросветной тьмы. Для божества азбука, изначальный, предвечный лепет…

Душе со скуки нестерпимо гадко, а говорят, на рубежах бои, — я человек больной, я злой человек, непривлекательный я человек, я думаю, что у меня болит печень, — о, не уметь сломить лета свои, о, не хотеть прожить их без остатка… Чтоб миру провалиться, а мне чтоб чай пить.

Набережные петровская, дворцовая, кутузовская, Робеспьера, адмиралтейская, летний сад, михайловский замок, соляной городок, пестеля, рылеева, литейный, лиговский, унтер ден линден, под липами, тополями, каштанами, акацией и сиренью. Здания, парапеты, мосты лейтенанта шмидта, дворцовый, кировский, литейный. Пушкин, Павловск. Сады Екатерининский, Александровский, Баболовский, Павловский. Ропша, Гатчина. Дворцы, екатерининский, александровский, в Гатчине, в Павловске, бал сорокалетней давности, девушки в цвету. Невка, Карповка, Петроградская сторона, проспект Кировский, остров Крестовский, Острова, я возвращаю ваш портрет, я о любви вас не молю, ах, эти чёрные глаза меня пленили… Дворцовая, Гороховая, Сенная, проспект Средний, остров Васильевский, линии… Некая Арманд, незнакомка, такси, проспект, ставший недостижимым Пушкин, белая ночь, которой была обещана свадьба. Обманувшаяся в своих ожиданиях. Не состоялась. Смерть перехватила свадебный кортеж и внесла свои поправки. Гоцци, Мериме, любовь к трём апельсинам и хроника времён Карла IX. Я думал, что всё бессмертно, и пел песни. Теперь я знаю, что всё кончится, и песня умолкла.

Вечер с господином Тэстом, вечерок с Иммануилом Кантом. В пределах только разума. Профессор не понимал. Подали десерт… синенький скромный платочек падал с опущенных плеч. Я помню всё, я всё запоминаю, любовно-кротко в сердце берегу. Много выпивки, много солнца, вечное лето, воспоминания, запахи, места… Дрожащий, трепетный, — полный через край, — мир, не разобрать, марево, невесомая незрячесть, слепота счастья… Я пью за разорённый дом, за злую жизнь мою… Ощущение времени, шум времени, вечный Синдбад, роман, как дар.

«Сталин, он во всём виноват, он мешает. Если б не он, я был бы Гегелем».

Жизнь заканчивается оголтелым пьянством, без продыха, без перекура, без сожаления. Нелюбимой, во всём чужой, женщиной, с которой рядом, бок о бок, дни, годы, провальными, нескончаемыми ночами, — уж лучше при вокзале, в зале ожидания, в вытрезвителе, да не всегда везёт, — без привязки, привязанности, бессвязно. Вечное похмелье, без мира, без войны, без перемирия.

Как-то, давно, сумерки детства, случайная встреча у театра, в парке имени писателя Горького, Ленинского комсомола, так назывался театр, ступени под гранит, собирал окурки, не он, конечно, я, подростковый энтузиазм, четвёртая высота, молодая гвардия, повесть о настоящем…, матери привет передай, как она, спросит обо мне, я нормально, хорошо, — скажи, — видел и помнит. Гордая, неколебимая нищета, в порядке, всё в порядке, могли бы быть вместе, и у меня был бы отец, ну, не отец, родственник, а то вдвоём да вдвоём, втроём веселее и почти не страшно. Отталкивающий, огромный, сквозит, тянет холодом, страхом, и это мир, в котором живёшь, он и развёл, а тут ещё новый Гегель… Не сохраниться, не удержать.

Маленькая, губы поджаты, лицо злое, настороженное, пугает, а не страшно, это так, от жизни, защита, маскарад, покров, Верочка Валерьяновна, не то крестины, не то пасха, чайник кипит, бьётся в истерике, блюдца, пить чай из блюдечка, вначале в чашку, из заварного, фарфорового, дореволюционного, дооктябрьского, потом в блюдечко. Если нет счастья, надо пить чай, с кусковым сахаром, вприкуску. Жизнь говниальна.

На школьный завтрак давали трёшку, называлась «зелёненькая», не мне, Таньке Тиминой, крепенькая такая девочка, кушает хорошо, раз есть, почему не кушать. А меня когда-то, в отдалённом детстве, звали Леночкой, коррида кудрей до плеч, весь из себя белокуро-голубоглазый, и реснички колечками загибались. Хотя я вообще мальчик.

Лёгкий мальчик порхает, летящий мальчик, ночной мост, ночная вода далеко, далеко, маслянисто-чёрная с пятнами фонарного, лунного света. Над головой, над шпилем, — крепость Петра и Павла, Петропавловская, — луна, как ломтик масла в водянистой похлёбке небесного свода. Ночь приблизилась, заступила на часы, вахтёр на вахте, теперъ дежурь до утра, рассвета и восхода, когда придёт смена.

Грязненький, припахивающий, стареющий, дебеленький, дебильненький человек, человечек, может быть, это я или он, не то Григорий Васильевич, не то Георгий Парамонович, но не исключено, что Евсей Луспекариевич или просто товарищ, гражданин, господин, ну это давно, забыто, время вернёт, как выяснилось, кто бы мог подумать. Тамбовский волк тебе товарищ и господин. Кто из богов мне возвратил… когда я, трепетный квирит, бежал нечестно бросив щит, творя обеты и молитвы? А ты, любимец первый мой… галера любви, плывём, подобно раскулаченному медведю. Река, утомлённая дневными взглядами пешеходов, их равнодушным любопытством, текла, мерцала.

Затем были установлены порядок отношений между господином и подданными, отношения между благородными и подлыми, между знатными и презренными, дабы в делах было должное соответствие, а для вещей существовал установленный порядок. Чтобы преодолеть затруднения, были произведены казни. Вслед за тем начали новую эру правления под девизом Великое Начало, сменили первый месяц года, установили ритуал служения в храмах и ритуал для всех чиновников. Настало время пронизывающей художественности. Предполагалась вечность, но, как всегда, недоучли и недооценили. Явились, не заставив себя долго ждать, на конях и в повозках и захватили столицу так легко, словно стрясли сухие листья с дерева.

Жан-Батист Клоотс, он же Анахарсис Клоотс, герой жизни и герой утопии, гильотина девяносто четвёртого нашла своего героя, о, как мы любили горячо в виселиц качающемся скрипе и у стен с отбитым кирпичом.

Похоронная контора «Прощание с любовью», открыта, двери гостеприимно распахнуты в ожидании клиентов, с понедельника по пятницу с девяти до пяти, по субботам с семи до трёх. Милости просим, не проходите мимо, не отворачивайтесь, не воротите нос, всё равно когда-нибудь да зайдёте, загляните на огонёк.