Но турне выбило. Возмущён и пытаюсь. Выкинуть и вернуться к привычной и знакомой. Не выходит. Хочется новой и другой.

Думал преодолеть сам, и без помощи со стороны. Устал, отчаялся. Впал в меланхолию. Впав, осознал окончательно, и написал открытку с видом родного. На ответ не рассчитывал. Написал, чтоб отвязалось.

Удивлён, но получил в ответ. Теперь регулярно и без пропусков. Что-то в этом есть. Неотчётливо, но нахожу.

Пишу о разном. Без вмешательства в личную. Она тоже. У меня нет, и вмешиваться не во что. Её занимает и любопытство. Выдают почерк и знаки препинания. Но, увы, спиртное и контору личным не назовёшь. Посещаю для, получаю в конце каждого. Не касаюсь. Сообщаю вообще и благородно. О возвышенном, отвлечённом. Канализации в человеческом не затрагиваю.

Сдабриваю иронией. Подпускаю аттической. И гримаса на морде отправителя. Чуткая и разберётся без графолога. Иначе смешон и прервётся. Не хотелось бы. Есть занятие. Заполняешь пустоты и время после пробуждения.

Встретимся вряд ли. И ни к чему. Прожито. Теперь потомству. Для и ради. Всегда веришь, что будут умнее, чем.

Она — письма к дочери. Я — письма к сыну. Посматриваю на образец. Боком и искоса. Выходит неплохо. Сохранятся, издадут в следующем.

Хрупкий дар. И смешная юность. Но когда-то привалило. Почему не воспользоваться? Развлечение в почтенном. Записки от скуки. И с бутылкой у изголовья.

Что ещё остаётся? Разве подвенечное и кольцо на безымянный.

Филаретов проснулся часов в девять. Болела голова. Пересохший рот требовал воды и прохлады. В окно, надрываясь, светило солнце. Гудки автомобилей, шум от работающих с раннего утра моторов и двигателей, свистки милиционеров равномерно и хладнокровно били по голове, причиняли боль и вызывали легкое недоумение.

Он приподнялся, спустил ноги с дивана и тотчас получил ощущение короткого прямого удара в голову. Было противно и грустно. Несколько оправившись, Филаретов плюнул на пол и вздохнул. Его большие печальные уши, примятые подушкой к вискам, вздрогнули и опали. Он приложил руку козырьком ко лбу и выглянул в окно. Увидев в окне противоположного дома привычного лысого старика с газетой, Филаретов не удержался и от полноты душевной плюнул в проходившего внизу гражданина.

— Вот падло, курорт себе тут устроил, круглый день один курорт.

Он долго стоял под душем, плевал, попадая себе на живот и колени, ругал Людмилу, соседку, которая собака, кряхтел и медленно приходил в себя после водки и хлеба с горчицей.

Одевшись, он спустился по лестнице, прошел двор, мутный от слабости и болезненного ревматического томления от выпитого, когда между костями и мясом булькает водка.

Филаретов ел холодную скользкую сардельку, вызывавшую у него грустные тоскливые мысли, и слипшиеся макароны. Пища не попадала сразу в положенное ей место, останавливаясь где-то по дороге.

«Такое не переварится, — мрачно думал Филаретов, уткнувшись в тарелку. — Язва обеспечена, колит, рак, цирроз печени».

Последнее особенно тронуло его, внутри что-то вздрогнуло и погасло. От пришедших мыслей настроение его совсем потемнело и съёжилось.

«Я хороший, ну уж не такой плохой, я, может, даже ничего, я, если по себе судить, про себя, я совсем нравственный и чистый».

Тут Филаретов не выдержал и ему захотелось заплакать.

«Женщинам не изменяю. Матери деньги даю? Каждый месяц. Может, я жену бью? Так нет её у меня. Долг Скворцову отдал».

Вспомнив об отданном долге, он вдруг разозлился и расслабленной своей мыслью вернулся в молочную, где он сидел.

«Чем кормят, чем только кормят, боже мой, как жить? Одному шашлык, сухое вино, Фатеева-артистка, на такси на футбол едет.

Это все мне в наказание, это все от того, что я гордый, достоинства во мне много, а если что не так, не по закону делаю, то сразу и попадаюсь. Потому — не привык».

Во рту у него наконец окончательно сложилось ощущение, что он не сардельку, трубу канализационную жуёт. Он безнадежно отодвинул тарелку и поднял голову.

Прямо напротив него у окна сидела необыкновенно здоровая и румяная девушка и ела гречневую кашу. При виде жизнерадостного жующего создания лёгкий бриз подул в голову Филаретову, на горизонте начали явственно проступать снежные вершины Кавказского хребта. «Кавказ, Кавказ», — вздохнул Филаретов и опрокинул своё лицо в миску с макаронами, макароны пахли магнолиями, померанцем и лавровым листом, на волнах от лёгкого бриза покачивалась бригантина. «Фрегат-Паллада», — вспомнил сразу всё Филаретов.

«Люська-изменница», — вернулись его мысли в привычное русло.

Принесли чанахи, люля-кебаб и бастурму. Филаретов поцеловал руку официанта и заплакал. Доброе солнце величиной с утиное яйцо освещало оазис, в котором пребывал Филаретов в отдалении от своих друзей и родственников. Девушка все так же добродушно зевала, и от этого в сердце Филаретова, залитое жёлчью и бензином, дули все ветры вплоть до мистраля и сирокко.

«Полюбил, — решил Филаретов и обнял воздух, — раз полюбил, надо сообщение об этом сделать, заявление, чтоб все как полагается».