Подобно голубям, вылетающим из шляпы фокусника, над горбатым мостком Зимней канавки один за другим показывались автомобили и, ошалело тараща фары, неслись вдоль набережной. Если десятый автомобиль будет российской марки, то в итоге все окончится благополучно, загадал Евсей Наумович. Десятыми на гребень мостка взлетели сразу две машины – иномарка и «Жигули». Кажется «Жигули» и был первачком, а иномарка его нахально прижала, решил Евсей Наумович. И с раздвоенным чувством поплелся вдоль набережной.

В который раз, сдвинув рукав куртки, Евсей Наумович выпрастывал руку с часами и считывал время. Механически, бесцельно, просто помечал расположение стрелок. А спохватился за двенадцать минут до оговоренного срока. Он условился встретиться с Лизой в четыре на Невском, у Елисеевского магазина. Почему именно у Елисеевского, непонятно. Просто Лиза предложила, и он согласился, рассчитывая до четырех освободиться.

Лизу он приметил сразу. Так мог стоять человек, решивший дождаться во что бы то ни стало и уверенный в том, что непременно дождется. При виде Евсея Наумовича она покачала головой и шагнула навстречу. Ухватила лацканы его куртки, вытянула шею и задрав подбородок, прильнула губами к колючей щеке Евсея Наумовича. Тем самым ввергнув его в смущение: он испытывал неловкость от публичного проявления нежности со стороны такой молодой женщины.

– Сейка, я уж думала, что тебя арестовали, – проговорила Лиза. – Ты опоздал почти на двадцать минут.

– Не рассчитал, понимаешь, – Евсей Наумович отстранился, желая избежать бурного проявления ликования.

– А я жду, жду… Трех мужиков отшила, – шутливо произнесла Лиза и запнулась, сообразив, что не то сболтнула. – Пошли в кафе, тут неподалеку, на углу. Я замерзла.

Евсей Наумович шел покорно, как-то неестественно – послав вперед плечи и откинув голову.

Булочная-кафе на углу Невского и Толмачева манила к себе еще со студенческих времен. Там всегда можно было купить бублик за девять копеек, что неизменно выручал при дневной суете. А в последнее время булочная вообще приосанилась – разместили столики, оформили со вкусом помещение, разнообразили ассортимент.

– Поговаривают, что ее скоро заграбастают москали под парфюмерный бутик, – буркнул Евсей Наумович. – Еще бы, такое место.

– Надеюсь, мы успеем выпить кофе, – ответила Лиза через плечо, поднимаясь по ступенькам.

Властно усадив Евсея Наумовича за столик у окна, Лиза по-хозяйски отошла к стойке заказов.

За стеклом, как в аквариуме, жил своей жизнью Невский проспект. Еще эта погода, водянистая, серая. Проплывали троллейбусы, шмыгали автомобили, исчезали и возникали прохожие.

– Тебе кофе черный или с молоком? – громко вопросила Лиза. – Можно каппучино со сливками.

– Лучше чай, – Евсей Наумович не отводил взгляд от окна.

Его распирала зависть к людям, мелькающим в абрисе окна – им наверняка незнаком человек по фамилии Мурженко. И Гришка Зусь им незнаком. Как мало надо для душевного покоя – не знать Мурженко, не знать Зуся. А еще не впускать в дом теток с котами, не поддаваться их желаниям. Возможно и эти посиделки в кафе на углу Невского и Толмачева завтра обернутся проблемой, выход из которой покажется бегством из ада.

Лиза наплывала в зеркальном отражении стекла, в руках она держала поднос.

– Осторожно, Сейка, – предупредила Лиза. – Я взяла бутерброды с сыром, ватрушки и вишневый пирог по-домашнему.

– Я просил только чай, – сварливо отозвался Евсей Наумович.

Лиза приподняла верхнюю губу. На мгновение белесая десна над крепко схваченными зубами придала ее лицу хищное выражение. Поставила поднос на мраморный столик и молча придвинула Евсею Наумовичу блюдце со стаканом темного чая.

– Извини, – пробормотал Евсей Наумович, подтянул блюдце поближе и принялся помешивать ложечкой, издавая пунктирное треньканье.

Лиза поднесла ко рту бутерброд, откусила и стала жевать, не размыкая губ.

Евсей Наумович оставил ложечку и упрятал стакан в ладонях. Тонкие стенки щедро отдавали жар, разливая тепло по кистям рук.

Несколько минут они молчали.

Лиза вернула огрызок бутерброда на тарелку, обернулась, оглядела помещение.

– В Перми, рядом с моим домом, стояла пивная палатка. А продавцом был Ленин. С виду самый настоящий. Лобастый, в кепаре, с галстуком в горошек, черном пиджачке. Усы с бородкой. Даже картавил. «Гхаждане алкаши! Не оставляйте кхушки на подоконнике, имейте классовое сознание. Несите кхушки Кхупской, она их помоет». Такой был артист, этот Ленин. Только в фартуке. Кстати, посудомойка, толстая, в очках, с буркатыми глазами, точно – Крупская.

– Знаешь, как выглядела Крупская? – усмехнулся Евсей Наумович.

– А то. Всю палатку оклеили их фотками. Ты, Сейка, что-то.

– Ну и что дальше? – перебил Евсей Наумович.

– Дальше? Старики подняли хай, писали письма.

– И что?

– А черт его знает. Я уехала.

Лиза принялась за кофе. Оттопыренный мизинец помечало малиновое пятнышко лака на ухоженном ногте.

Евсей Наумович приблизил нос к своему стакану и понюхал содержимое. А в ответ на удивленно вскинутые брови Лизы пробормотал о том, что нередко в общественных местах чай пахнет кухней, а то и рыбой – еще со студенческих лет запомнилось. Лиза передернула плечами, оставила чашку с кофе и взяла ватрушку. Полные ее губы подобно створкам раковины чувственно охватили край ватрушки, пробуждая у Евсея Наумовича мысли, далекие от его печальных забот.