– Думаю.

– Давай, давай, думай. На, кстати, эти документы. Мой тебе совет: иди к нам. Что вы боитесь милиции, как пугала?

– Я не боюсь. Но подумать-то надо.

– Вот и думай. Проучишься два года, начнешь работать, а там можно подавать заявление о восстановлении в партии.

– Подумаю. Один вопрос можно?

– Можно.

– Почему вы именно меня хотите послать? Что, желающих что ли, нету?

– Желающих больше, чем надо. Это, знаешь… потом поймешь. Жду тебя через три дня.

Ивлев взял документы и вышел из кабинета.

«А ведь пойду, наверно, в милицию-то», – подумал он.

Родионов пришел поздно. Мрачный.

– Вот какие, брат, дела. Дай умыться.

Ивлев налил воды в рукомойник, подал мыло, полотенце. Очень хотелось спросить о Марии – что она, как? И не хватало решимости. Родионов точно подслушал его мысли.

– Что же о жене-то не спросишь?

– Как она?…

– Плохо наше дело: и твое и мое.

«Уеду к чертовой матери отсюда, – решил Ивлев. – Поеду на эти курсы».

– Я примерно так и думал.

– А?

– Я знаю, что плохо. Мое – особенно. А ваше… Мне начальник намекнул, что можно похлопотать… там.

– Не знаю. Буду стараться, конечно.

– Есть хотите?

– Нет, – Родионов вытерся, повесил полотенце, сел к столу, сгорбатился. Опять погладил под пиджаком левую сторону груди.

Молчали. Все было ясно.

На улице шел поздний осенний дождик. Уныло хлюпало под окнами, в стекла мягко и дробно стучало.

– Ты сам здешний?

– Нет, тоже с Алтая.

– Откуда?

Ивлев назвал деревню.

– А как сюда попал?

– Служил в этих местах… остался.

– А родители там живут?

«Ничего домой не написала обо мне, – подумал Ивлев. – Она и жить-то со мной не собиралась».

– Родители мои… Вот, вручили сегодня… – Ивлев достал из кармана справки и подал Родионову. Тот внимательно их прочитал, недоуменно уставился на Ивлева. Тот сперва не понял, в чем дело.

– Что?

– Твоя фамилия Ивлев?

– Ивлев, да.

– А тут – Докучаевы.

Ивлев рассказал свою постылую историю. Родионов слушал, глядя в стол. Из-за кустистых бровей не видно было глаз его, и непонятно было, как он относится ко всему этому. Впрочем, Ивлев и не хотел знать, как он относится. Ему было все равно. Рассказал, забрал бумажки, положил в карман.

– Давай спать, – решительно сказал Родионов.

– Давайте.

Родионов лег на кровать. Ивлев на диван. Закурили, выключили свет. Молчали. Плавали в темноте два папиросных огонька, то вспыхивая, то совсем почти угасая. Сыпал в окна дождь, тоскливо барабанил по крыше.

– Предлагают ехать учиться на оперативного работника, – сказал Ивлев. – На два года. Как думаете – стоит?

Огонек родионовской папироски ярко вспыхнул, выхватил из тьмы его лицо, часть подушки…

– По-моему, стоит. И надо восстановиться в партии.

– Я тоже так думаю.

Замолчали. Папироски погасили. Непонятно – спали или нет. В комнате было тихо.

Через три дня Ивлев уехал на курсы в областной центр, Родионов остался вызволять дочь из мусорной ямы, куда завлекла ее развеселая жизнь.

Простились утром, дома. Ивлев собрал барахлишко в чемодан, сел на него, посмотрел на Родионова. Тот усмехнулся.

– Готов?

– Долго нищему собраться – только подпоясаться.

– Закурим на дорожку.

Закурил. Встали.

– Счастливо тебе. Напиши, как устроишься. Адрес есть?

– Есть. – Ивлев достал записную книжку, заглянул в нее. – Есть.

– Напиши.

– Обязательно. Вы мне тоже напишите, как тут все…

– Напишу.

Пожали руки… Ивлев подхватил чемодан и вышел, не оглядываясь. И потом, когда шел по улице, ни разу не оглянулся на дом, где убили его первую большую любовь… Растоптали в вонючем углу, испинали тяжелыми сапогами, замучили.

В воскресенье за завтраком Ефим Любавин повел перед сыном и племянником такую речь:

– Строится народишко шибко. Прямо как блины пекут – дом за домом. Не успеешь оглянуться – уж дом стоит.

– В гору пошел мужик, – поддакнул Пашка. – Набирает сил.