Шрифт:
– Не надо. Пройдет. Побудь со мной, если не торопишься.
– Ладно. Мотор только заглушу пойду… – Иван вышел на улицу, заглушил мотор. А когда вернулся в квартиру, Ивлев без кителя, в одной нижней рубахе стоял на коленях перед тазом – его опять рвало. Причем рвать уже нечем было, и все равно выворачивало всего.
– Схожу за врачом?
Ивлев замотал головой.
– Чаю согрей… И затопи камелек.
Иван затопил камелек, поставил на плиту чайник с водой… Присел к столу. Ивлев лежал на кровати, вытянув руки вдоль тела, шевелил пальцами.
– Лучше становится, – сказал он.
– Ты сними сапоги-то и ложись как следует.
Ивлев сел, склонился к сапогам. У него, наверно, закружилась голова. Он схватился за спинку кровати.
– Эхх… Помоги, Иван.
Иван стащил с него сапоги. Ивлев лег, показал глазами на тулуп. Иван накрыл его тулупом.
Потом пили чай с медом. Ивлев сидел на кровати, глотал кипяток, обжигался, крутил головой и смешно морщился.
– Ничего, ничего, – говорил Иван. – Пусть продерет. Зато легче станет.
– Уже легче… чую. Вон, видишь? – Ивлев шаркнул ладонью по лицу, показал ладонь – на лице выступил пот, но очень слабо.
– Пей, пей.
– Хоть жилым духом запахло в комнате… Верно?
– Да… уже прохладно становится. Зима скоро.
– Зима, да. Черт с ней.
Говорилось легко, но говорить было не о чем, да и особой нужды в этом не испытывали оба. В комнате действительно стало тепло и уютно. Гудело в камельке, пощелкивало… Чуть припахивало дымком.
– Дом строишь? – спросил Ивлев.
– Ага.
– Зачем?
– Охота пожить по-человечески.
– Это надо… Я тоже, наверно, когда-нибудь себе дом выстрою.
– Тебе-то зачем? Тебе дадут.
– Нет, сам, в том-то и дело. По-моему, каждый человек должен построить хотя бы один дом на земле.
– Хм…
– Ты стихи любишь?
– Нет.
– Зря. Я б тебе прочитал…
– Прочитай.
Ивлев отставил пустой стакан, лег, натянул на грудь тулуп.
– Еще налить?
– Нет, все. Легче стало… Такое состояние сейчас, как будто водки стакан выпил.
– Читай стихи.
Электрическая лампочка трижды мигнула.
– Лампешка есть?
– Не надо. В камелек вот подкинь.
Иван подкинул в камелек. Свет погас. Только на полу и на потолке играли красноватые мягкие блики. У Ивана сделалось отчего-то очень хорошо на душе.
– Читай.
– Значит, так…
Тары– бары-растабары… Чары– чары - очи – ночь. Кто не весел, Кто в печали, - Уходи с дороги прочь. Во лугах, под кровом ночи, Радость даром раздают. Очи– очи… Сердце хочет… Поманите - я пойду. Тары– бары-растабары… Всхлип гармони. Тихий бред. Разбазарил… Тары– бары… Чары были, Счастья нет.– Ничего, – одобрил Иван.
– Да?
– А еще знаешь?
– Знаю.
И разыгрались же кони в поле, Поископытили всю зарю. Что они делают! Чью они долю Мыкают по полю? Уж не мою ль?… Тихо в поле. Устали кони. Тихо в поле - зови, не зови. В сонном озере, как в иконе, - Красный оклад зари.– Это мне больше поглянулось.
– Правильно. Ты спать хочешь?
– Нет.
– Тогда полежим просто так. Устал маленько. Ложись на диван вон.
Иван прилег на диван и стал смотреть, как на потолке играют призрачные пятна света. Стихи разбудили какое-то затаенное чувство безболезненной грусти…
Утром Родионов вызвал врача к Ивлеву.
Молодой розовощекий врач деловито осмотрел Ивлева, обстукал, обслушал… Посмотрел значительно на Родионова. Тот вышел на улицу. За ним вышел врач.
– Ну?
– Воспаление легких. В самой такой… свирепой форме. Или в больницу надо, или здесь, но обязательно с врачом…
Родионов вернулся в комнату.
– В больницу ляжешь?
Ивлев хмуро смотрел на первого секретаря.
– Что у меня?
– Воспаление легких.
– Здесь можно лежать?
– Лучше в больницу…
– Я не могу в больнице. Мне там хуже будет.
– Давай здесь. Как же ты достукался до этого? В Барнауле-то можно было сходить… Нет, надо какой-то дурацкий героизм проявить.
Ивлев молчал. Смотрел на ковер, который висел над кроватью: Красная Шапочка и Серый Волк на поляне. А вдали, между деревьев, виднеется избушка с красной крышей, а в углу, справа, струится синий ручеек. А на полянке солнечно и много цветов. И волк на редкость нестрашный.