Ивлев побледнел.

– А потому!… Потому… – на глазах его, на ресницах, сверкнули злые слезы; он изо всех сил крепился, это было видно. – Потому, что… Пошли вы к черту! – Ивлев толканул ногой стул и вышел из кабинета.

В кабинете опять стало тихо. Долго молчали.

– Я отвечу за него, – заговорил Родионов. – Он был исключен из партии за то, что скрыл из своей биографии тот факт, что его родители были репрессированы. Узнал он об этом – что его отец и мать посажены – семнадцати лет. А потом было тяжело признаться, стыдно. Это не вина человека, а беда наша. Но когда он понял из письма, которое отец оставил ему что родители были честные люди, он сам попросил исключить его из рядов партии.

– На кого же он обиделся? – жестко спросил Лукин. – На себя или на партию? Как понимать его просьбу?

– И на себя и на партию.

– Товарищи!… – Лукин встал. – Я хочу, чтобы меня сейчас правильно поняли. Я знаю, это вопрос не из легких… У меня у самого в тридцать шестом году погиб брат…

– Лукин!… – прервал его вдруг пожилой человек с ежиком. – Не надо так. Имей совесть.

– Что? А в чем дело?

– Про брата – не надо. Ты же сам его посадил.

Опять в кабинете воцарилась тишина. Лукин растерянно улыбнулся и посмотрел на первого секретаря.

– Донес, что ли? – спросил тот.

– Донес, – сказал человек с ежиком.

– А я, собственно, и не скрываю этого!… – Лукин сурово нахмурился. – Мы с братом разошлись идейно, я ему говорил прямо…

Человек с ежиком бесстрастно смотрел на Лукина; широкое лицо его с каменной-серой челюстью не выражало ничего.

– Говорил прямо, а заявление писал – не прямо. Под чужой фамилией.

Лукин опять растерялся. Он не мог знать, что где-то каким-то образом всплыли на поверхность неприятные дела минувших лет.

– Я же вам говорю, что не скрываю этого…

– Скрывал. Девятнадцать лет скрывал.

– Я говорю: я сейчас не скрываю!…

– Сейчас смешно скрывать.

– Это Игната Лукина, суховского комиссара?! – дошло наконец до Родионова. – А?

Ему никто не ответил. Человек с ежиком и Лукин смотрели друг на друга…

– А я тебя, Лукин, всю жизнь уважал из-за брата, – сказал Родионов. – Собака ты.

Лукин бросил на стол бумажки.

– Хватит!…

– Лукин, тебе истерика не идет, – сказал первый секретарь. – Сядь. Мы потом поговорим об этом. Родионов, тебе предъявлены серьезные обвинения.

– С Кибяковым правильно – прохлопали. С Воронцовым… тут сложнее…

– С Воронцовым тоже правильно!

– Я тебя не слышу и не вижу, Лукин. Тебя нету!

– С Воронцовым – правильно!

– Перестаньте! – первый секретарь пристукнул ладонью об стол.

– Позвольте мне! – решительно встал Селезнев. – Товарищи… хочу внести ясность: когда меня направляли в Бакланский район, меня инструктировал Лукин. Он просил меня извещать его о всех делах, решениях и поступках Родионова и Ивлева… Я тогда не понял, что он копает под них…

– Извещал? – спросил первый.

– Извещал.

– А сейчас что?… Побежал с корабля?

– Я тогда не понял, для чего это нужно Лукину.

– Продолжай, Родионов.

Ивлев ходил по номеру гостиницы, курил. Ждал Родионова.

Родионов пришел поздно. Уставший, злой… Молча разделся, взял полотенце, пошел в ванную. Ивлев походил еще немного, не выдержал, тоже пошел в ванную.

– Ну, что там? – спросил он.

– Пошел к черту, – усталым голосом сказал Родионов. – Баба… Орешь против кисейных барышень, а сам хуже всякой барышни. Истеричка.

– Ну, ладно… – Ивлев сморщился. – Мне стыдно, что я тебя одного оставил… Извини за это.

– Пожалуйста, – Родионов раскорячил ноги, сунул голову под кран, долго кряхтел, мотал головой, фыркал… Ивлев ждал.

– Ну, что там? – опять спросил он, когда Родионов начал вытираться.

– Буфет открыт еще?

– Открыт, наверно.

Родионов пошел в номер, Ивлев – за ним.

– Ты что, не хочешь разговаривать со мной?

– Не хочу, – Родионов бросил полотенце, надел китель, причесался перед зеркалом и ушел в буфет.

Ивлев опять принялся ходить по комнате.