– Тебя ж поймать могут! – Егор невольно глянул на дверь.

– Не поймают, – Макар поднялся, достал из кармана какую-то золотую штуку, какое-то женское украшение на шею… Подавая Марье, качнулся – он был пьян. – На… подарок мой тебе. На свадьбе-то не подарил ничего.

– Господи!… Красивая-то какая! – Марья примерила золото на себя.

– Носи на здоровье. Дай закурить, Егор. Все есть, а вот табачок – не всегда, – закурил, сел, опять навалившись боком на стол. – Хорошую избенку срубили, я смотрю.

– Про отца-то слыхал?

– Что?

– Посадили ж его!

– Про это слыхал.

– От кого?

– Слыхал… – неопределенно сказал Макар.

Помолчали.

– Трепанули вас вчера, говорят?

– Было маленько.

– Взвозился, парень… упрямый, гад. Накроет.

– Ничего-о, – спокойно протянул Макар. – Поглядим, кто кого накроет.

– Дома не был?

– Нет. Как живете-то?

– Живем, – сказал Егор, нахмурился и нагнул голову. – Ничего.

– Наши как?

– Ничего тоже. У Кондрата жена померла.

– Царство небесное. Отмучился Кондрат.

– Плакал, когда хоронили…

– Ну… привык. Жалко, конечно. Засеяли все?

– Засеяли… что толку? Опять начнуть хапать.

Макар поднялся:

– Ну… я поеду. Дай табачку на дорогу.

Егор высыпал ему в карман весь кисет.

– Больше нету. Завтра рубить хотел.

– Хватит этого. Поехал, – Макар вышел.

Под окном тихонько заржал конь… Приглушенно прозвучал топот копыт по пыльной дороге. И все стихло.

– Жалко Макара, – сказала Марья. – Связался с этими…

Егор дунул в стекло лампы, лег на кровать с краю и только тогда сказал:

– Мне, может, самому его жалко.

– Дай твою руку под голову, – попросила Марья и приподнялась с подушки.

– Лежи, – недовольно сказал Егор.

Марья опустила голову.

– Неласковый ты, Егор.

Он ничего не сказал на это. Думал о брате Макаре. Марья с минуту наверно, лежала тихо, потом вдруг приподнялась и испуганным шепотом спросила:

– Егор!… А он иде его взял-то?

– Кого?

– Подарок-то! Может, он убил кого-нибудь да снял? А?

– Откуда я знаю…

– Тошно мнеченьки!… Как же теперь? Грех ведь!

– Лежи ты! – вконец обозлился Егор. – Не брала бы тогда.

– Так я откуда знала?… В голову не пришло. Куда теперь деваться-то с ним? Может, в речку завтра?… Он же задушит. На нем же кровь чья-нибудь…

– Отдашь завтра мне, я спрячу. А счас спи, не заполошничай.

Утром Агафья вошла в горницу к спящим Кузьме и Клавде. Толкнула Кузьму. Тот быстро вскинул голову.

– Что?

– Вышла сичас, а в дверях бумажка какая-то… На, прочитай.

Кузьма развернул грязный клочок бумаги. На нем химическим послюнявленным карандашом неровно и крупно написано:

«Отпусти отца. А то разорву пополам на двух березах. Так и знай.

Любавин Макар».

– Что там?

– Так… Ерунда какая-то.

– Я думала, святое письмо. У нас, когда церкву сломали, святые письма находили так же вот.

– Нет, тут что-то неразборчиво. Хулиганит кто-нибудь.

– Чего доброго, этих варнаков хватает. В прошлом годе чего удумали, черти. Вот наспроть нас домик-то стоит с зелеными ставнями…

– Ну.

– Там Фекла Черномырдина живет, старая девка. А она шибко жадная до всяких тряпок. Прямо, где увидит лоскуток, затрясется вся. Так они, охальники, додумались: наложили в цветастую тряпочку отброса разного и засунули в скворешню. А кончик тряпки выставили наружу, чтоб его видно было. Ну, встает утром Фекла, видит в скворешне этот лоскуток. «Тошно мнеченьки, – говорит, – какую красивую тряпочку-то скворушки принесли!» Подставила лесенку, поднялась и залезла рукой в скворешню-то… Ну, вляпалась, конечно. Так ругалась, так ругалась – на чем свет стоит.

– Хм… А кто это делает?

– Да ребята холостые. По целым ночам ходют, жеребцы, выдумывают, – Агафья вышла.

Кузьма вскочил с кровати, одеваясь, сквозь зубы сказал:

– Клюнул, Макар Емельяныч! Клюнул, дорогой! Я те разорву на двух березах!

– Ты что это ни свет ни заря соскочил? – спросила Клавдя.

– Надо.

Он ополоснулся на скорую руку, пошел к Феде в кузницу. «Смелый, гад» – думал про Макара. – Не предполагал я, что он так рано побывает здесь».