– Редко. С Феклой анадысь зашли посидели… Не любит наш ее чегой-то. Зря, – баба хорошая, работящая.

– Он всех их не любит, – Егор бросил в шайку недокуренную папироску, поднялся. – Не придет скоро, однако. Он не загулял?

– Нет вроде. А там бес его знает.

На крыльце заскрипели знакомые шаги. Зашуршал по валенкам березовый веник.

– Вон он… идет.

Емельян Спиридоныч вошел раскрасневшийся с мороза. Долго раздевался, кряхтел.

– Моро-оз, язви тя в душу! До костей пробирает. Скотине давала?

– Давала, – откликнулась Михайловна.

– Сейчас поболе давать надо. Такой навалился, черт те что… Воробьи падают. Поправился? – обратился к сыну.

– Поправился.

– Заходил к тебе раза два… Думали уж, каюк пришел. А чего училка около тебя сидела?

Егор нахмурился, полез за кисетом.

– Пойдем в горницу, поговорить хочу.

Отец искоса, вопросительно глянул на сына, прошел в горницу.

– Вызывали сейчас в сельсовет, – сказал Егор, прикрывая за собой дверь.

– Зачем?

– Думают, я убил Яшку.

Емельян опять внимательно посмотрел на сына.

Егор присел на подоконник.

– Ну? – спросил отец.

– Допросили.

– А ты что?

– Что? Ничего.

– А почто сразу к тебе пришли?

– А я откуда знаю? Патроны какие-то нашли в полушубке, привязались. Я в тот день тоже на охоте был.

– А Яшку видал? На охоте-то?

– Стречались, – уклончиво ответил Егор, не выдержав отцовского откровенного взгляда.

– А больше ничего? Кромя патронов-то, ничего больше не нашли?

– Ничего не нашли.

– Посылай их подальше. Нет такого закона, чтобы зазря клепать на человека.

– Ты, когда был у меня, не слышал, я бредил?

– Нет вроде. Не помню. А что?

– Сидела там эта городская… Боюсь, не слыхала ли она чего.

– У Маньки-то не спрашивал?

– Нет, я только сейчас подумал про это.

– А чего она там сидела? – опять поинтересовался Емельян Спиридоныч.

– Черт ее душу знает! Я думаю, ее подослали.

Емельян Спиридоныч долго молчал, посасывая рыжую усину… Сплюнул, полез за кисетом.

– Жись, мать ее… – и вдруг пришла ему в голову такая мысль: – Вот чего: прикинься опять хворым, она, эта училка, снова придет, а ты турусь чего попало. Про хлеб скажи… Поговаривают, ишо будут нас облагать, сверху налогу. А я налог не отвез. Придут скоро. Налог, конечно, придется отвезти, а этот я зарыл. Под баней. Чижало догадаться, но все же… опасно. А ты, когда туруситъ-то будешь, дык вроде под пол мне советываешь. А я вроде не соглашаюсь – в завозню велю. Вроде ругаемся с тобой. Пусть тогда роются. Нету, – и все – съели.

– Не получится у меня, – с сомнением сказал Егор, удивляясь про себя отцовской хитрости.

– А тут же, – продолжал увлеченный Емельян Спиридоныч, – брякни насчет Яшки: мол, не убивал я его, чего зря привязались!… Нет. Вроде опять со мной говоришь: жалуйся мне, что на тебя такой поклеп возводют, – старик даже устал от таких вывертов, но был доволен.

– Не получится, – еще раз сказал Егор.

– Получится! Чего тут не суметь-то? Только не все подряд рассказывай, а вперемежку. А то догадаются.

Егор ушел от отца с нетерпеливым желанием немедленно увидеть учительницу.

Марья подрубала топором ледок на крыльце.

– Давеча чуть не брякнулась, – сказала она. – Наросло черт те сколько.

– Пойдем в избу, – буркнул Егор.

Марья положила топор, вошла в избу с недобрым предчувствием.

– Я хворый турусил или нет?

– Турусил чего-то…

– Ну и что?

– Чего ты?

– Что говорил-то? – почти крикнул Егор.

– Господи, чего ты орешь-то? Неразборчиво было… Да я и не слушала.

– А эта… твоя слушала? Учительша-то?

– А я откуда знаю! Она тут много раз одна оставалась. Может, слушала.

Егор с ненавистью глянул на жену.

– Не можешь, чтоб кого-нибудь не тащить в дом.

– Господи!… Да она ко всем ходит читать. А когда ты захворал, она сказала, что умеет выхаживать. Училась, говорит, этому делу. Спасибо надо…

– Вот что, – оборвал Егор. – Призови ее счас, а сама куда-нибудь выйди…