– Мою прибивай, – потребовал я, уже жалея, что попал к такому умельцу.

– Как хочешь, могу и твою. Только потом не жалуйся.

Пахом наклонился, поднял из кучи старую подкову, долго ее рассматривал, потом презрительно сказал:

– Сразу видно не московская работа, дрянь, а не работа!

Я промолчал.

– Ладно, приходите к обеду, все исполню в лучшем виде.

– Сейчас делай, – потребовал я, – хочу посмотреть, как ты работаешь.

– Сейчас никак нельзя, мне сперва опохмелиться нужно.

– Понятно, тогда прощай, поищу кого-нибудь другого, который уже опохмелился.

– Пахомушка, – засуетился Косой, – чего тебе сейчас пить с утра-то, сделай человеку работу и тогда отдыхай!

Кузнец хотел возразить, но со стороны избы послышался кого-то бранящий визгливый женский голос, и он, видимо, по привычке, быстро втянул голову в плечи:

– Ладно уж, так и быть... Только за работу отвечать не буду. Если бы своей подковой ковал, тогда конечно, а чужой, да еще дрянной работы... Если что, не обессудь.

Я кивнул, и он непривычно для себя быстро юркнул в кузницу.

– Пахом, он всем кузнецам кузнец! – запел старую песню доброхот. – Подкует так, что любо дорого!

Я, увидев пережженную, испорченную подкову, был настроен менее оптимистично, и, когда кузнец вышел на свет божий с молотком, гвоздями и напильником, потребовал показать, чем он собирается работать.

– Гвозди у меня первейшие, такие по всей Москве не найдешь, – хвастливо объявил мастер, продолжая коситься в сторону избы, откуда, не замолкая, лились звуки высокого женского голоса.

– Покажи, – потребовал я.

– Чего показывать, Пахом такой человек, сказал, значит, так оно и есть! Специальные гвозди!

– Дай посмотреть, – настырно потребовал я, почти насильно вытаскивая из могучей черной руки гвозди.

– Ну, смотри, коли делать нечего.

«Специальные» гвозди был в точности такие же, как и забракованная мной подкова. Я без труда согнул пару из них пальцами.

– Такими гвоздями подкову прибивать нельзя, у тебя есть хорошие?

– А эти чем тебе не нравятся? Да с такими гвоздями ты до самой Калуги доедешь!

– Хорошие гвозди, железные, – поддержал соседа Петр, – Пахом первый на Москве кузнец!

– Ладно, поищу кого похуже, но кто мне по нраву, – сказал я и попытался вытащить свою подкову из руки закопченного гиганта.

Из этого ничего не получилось. Он сжал руку так, что побелели сквозь въевшуюся копоть костяшки пальцев. Потом вдруг заговорил угрожающе, раздувая ноздри и так широкого носа:

– Ты, проезжий, того, говори, да не заговаривайся! Я с тобой полдня потерял, не хочешь коня ковать, твое дело, но за работу и беспокойство заплати!

Петр Косой тоже разом потерял недавнюю мягкую обходительность, начал подступать боком, как бы отрезая мне путь отхода.

Мне сделалось грустно. Когда еще мои соотечественники научатся честно работать, а не дурить и морочить наивных и доверчивых людей.

– Ладно, – сказал я, – и сколько же ты хочешь получить?

– По справедливости, дай, сколько не жалко, – ответил кузнец, кажется, впервые с того момента, когда я его увидел, перестав хмуриться. – Нам чужого не нужно, но и своего не упустим!

– Полушки хватит? – назвал я самую мелкую монету в денежном счете, равную половине московской копейке.

– Чего?! – воскликнул кузнец, начиная раздувать гневом щеки.

– Полушку даешь?! – поддержал его доброхот Петр, поменяв вкрадчивый голос на гневный. – Да за такую работу ефимки мало! Я сейчас свистну, столько народа сбежится, что ты не только ефимку, ты коня отдашь, чтобы мы только тебя отпустили по добру по-здорову!

Западноевропейская серебряная монета иоахим-сталер, имевшая хождение на Руси, сокращенно называлась иохим, или попросту ефимкой. Ефимка, что требовали мои новые знакомые, была приличной суммой, так что это уже напоминало обычный грабеж. Похоже, я попал на обычную «разводку лоха».

– Лучше давайте разойдемся мирно, – предложил я, – от этого всем будет только лучше!

– Заплатишь, что положено, может быть, и отпустим с миром, – вместо кузнеца ответил Петр Косой таким жестким тоном, что мне теперь стало понятно, кто тут главный. От расхлябанной болтливости доброхота не осталось и следа, Косой смотрел он на меня свысока даже с какой-то с холодной насмешкой.

Я огляделся. Справиться с двумя безоружными людьми было не вопросом, сложность была в том, как потом отсюда уехать. Довольно большой, соток на пятнадцать, двор кузнеца окружала сплошная изгородь вроде плетня. Сможет ли перемахнуть через нее мой донец, я не знал.»