Генри прикусил губу. Вопрос, маячивший перед внутренним взором, прозвучал из уст журналиста. В самом деле, как он в таком случае поступит?

– Это будет зависеть…

– Да от чего, черт возьми! От чего?! – Барнер подпрыгнул на тахте и, пересев на край, нервно взъерошил шевелюру. – Я ведь уже предположил, что они начали действовать… Ну хорошо, ладно!.. Пусть произошло самое худшее. Это ты, надеюсь, в состоянии себе представить? В ход пошли бомбы, химические отравляющие вещества. И что тогда? Ты попытаешься помешать Торесу? Или нет?

– Это не твое дело, – пробормотал Генри.

– О, да! Конечно, не мое! – Барнер расхохотался. – Я уговариваю друзей устроить мистера Больсена на место научного консультанта в лабораторию Стоксона, помогаю пробраться на «Вегу», послушно собираю для него информацию, и вдруг в один прекрасный день скромняга Больсен выкидывает трюк, в результате которого в переплет попадают и Кид, и Стоксон, и Легон, не считая вашего покорного слуги. Само собой, не мое дело!.. Но только ты не на того напал, барашек! Со мной тебе придется быть поразговорчивее…

– К счастью, у нас две комнаты! – кипя от сдерживаемой ярости, Генри поднялся.

– Да мы никак вздумали обижаться? Ай-яй-яй! – насмешливо пропел Барнер.

Не отвечая, Генри прошел в соседнюю комнатку и хлопнул дверью. Приблизившись к иллюминатору, раздвинул дрожащими руками шторы и невидящим взором уткнулся в кипящую брызгами тьму.

Барнер в это время сидел на тахте и задумчиво разглядывал собственную ладонь. Линии, прожилочки, бугорки… Иероглифы хиромантов. Налив себе еще порцию, залпом выпил. Опустив ноги на пол, осторожно прокрался к двери.

Генри не услышал, как вошел журналист. Он по-прежнему стоял возле иллюминатора и следил за ползущими по стеклу каплями дождя.

– Алло, мистер Больсен! – Барнер постучал по двери. – Нам надо объясниться.

Генри промолчал.

Подойдя ближе, журналист выбрал положение, из которого мог видеть отражение Генри в иллюминаторе. Театрально развел руками.

– Ну вот, такой уж я есть, и ничего тут не попишешь! Резковатый и прямолинейный. И не надо на меня дуться, слышишь?… На меня не дуются. Меня или уважают, или ненавидят… Эй, мистер Больсен! У вас спина дымится! Не верите? Ну, как хотите… – Барнер присел на стул. – В конце концов, я имею право подразнить тебя? Согласись, отчасти я все-таки прав. Это наше с тобой плавание – не самое комфортное путешествие. Нутром чую, что мы хлебнем здесь лиха. Значит, чем больше мы будем знать, тем лучше. С самого начала я ориентировался на тебя. Семейные действительно предпочитают не лезть в пекло… А ты полез. И кстати, Линда тоже что-то почувствовала.

Генри обернулся к нему, и Барнер с готовностью изобразил виноватую мину.

– Ладно, Генри, забудь. Я ведь нарочно злил тебя, надеялся, что ты раскроешься. Теперь все, больше не буду. Приберегу эти штучки для Кида. Он у нас парень толстокожий, так что они ему пойдут только впрок.

– Джек, – Генри глядел на него с мукой. – Пойми, если бы я знал, как это объяснить, я бы давно рассказал. Но я сам в том же положении, что и ты.

– Но что-то такое есть, верно? – живо заинтересовался Барнер.

Генри кивнул.

– Все! – журналист обезоруживающе поднял руки. – Более мне ничего не нужно. Что-то есть, и это самое главное! – он хохотнул. – А ведь я с самого начала подозревал! Ну да ладно, молчу…

У двери он остановился.

– Если что-то прояснится или, скажем, захочешь поделиться, милости просим. То есть я хочу сказать, что ты можешь рассчитывать на меня. Честное слово, Генри, не такой уж я прохвост, и твои дамы сообразили это раньше тебя, – Барнер улыбнулся. – Иначе не отпустили бы своего единственного мужчину со мной.

Они сидели в каюте и с любопытством наблюдали, как Кид переругивается с Брэндой, стюардессой судна. С минуты на минуту должен был подойти Стоксон, а пока разыгрывалась дискуссия на тему: верны ли жены своим мужьям, а если нет, то почему и можно ли их за это прощать.

– …Все вы на один манер – преданные и ласковые до поры до времени. Уж кому, как не мне, знать об этом, – Кид страдальчески морщил лоб.

Брэнда возмущенно фыркала.

– Еще немного, и ты, пожалуй, расплачешься. Так я и поверила! Разве не тебя ждут – не дождутся в каждом втором порту?

– Ну и что? Я-то знаю, что здесь и здесь, – Кид показал пальцем на грудь и голову, – всегда и везде хранились воспоминания об одной-единственной. А вот вы!.. У вас и этого нет. Память женщины тоньше волоса. Раз – и словно ничего и не было.

– Ну, трепач! – Брэнда гневно скрестила на пышной груди руки. – Говори, говори, я послушаю.

– Взять хотя бы Наполеона, – Кид растопырил обе пятерни и загнул один из пальцев, словно намеревался назвать еще с десяток-другой аналогичных имен. – Не помню, сколько уж у него там их было, но только когда он умер, сердце его, помещенное в сосуд со спиртом, предназначалось всего одной женщине.