Шрифт:
– А Каховская где, не подскажете?
– Какая?
– Каховская.
– КахОвская, горе вы мое!
Краснею.
– Вон, через дорогу…
Иду.
Высотка в центре двора.
Седьмой этаж.
Уже перед дверью вижу, что один цветок сломан. Вспоминаю, так было, или так стало, пока нес.
Думаю, выбросить или нет.
Вспоминаю какие-то приметы про восемь цветов.
Не выдерживаю, – сломанная хризантема летит в глотку мусоропровода.
Чив-чив-чив-чьюр-р-р-р.
Это звонок.
Щелчок замка.
Веснушки во все лицо.
Это Тори.
Хочет что-то сказать, давится собственным голосом, падает мне на руки.
Острая сердечная недостаточность.
Это диагноз.
Помню, однажды просто так, ниоткуда Так осторожно – не напугай, не тронь Со снегопадом с неба упало чудо С неба упало прямо в мою ладонь. Слухи и сплетни сбежались большою грудой И я от славы не бегал, как от огня: Люди сбегались – чудо упало, чудо! Люди смотрели с завистью на меня. Было мне здорово, было тогда не худо, Благодарил я за дело судьбу свою: Я все показывал людям в ладони чудо И раздавал бессчетные интервью. Был я богат, знаменит, и было мне круто, Были завистники до истерики злы… …но на рассвете вдруг растаяло чудо И на окошке оставило горсть золы.Это тоже Тори.
– Вы возьмете на себя похороны?
– А?
– Возьмете на себя…
– А… – сам пугаюсь своего голоса, – а разве у неё… нет…
– Никого нет.
– А-а…
Стараюсь не смотреть на стол посреди комнаты, где в окружении цветов и свечей лежит…
Светает.
Или нет, это луна.
Хочется бросить в неё камень и разбить, как хрустальный шар.
Чив-чив-чив-чьюр-р-р-р.
Это звонок.
Иду в коридор.
Щелчок замка.
Оторопело смотрю на бескровное лицо. Человек энергично пожимает мне руку, вспоминаю какие-то приметы про рукопожатия через порог.
– Тингерман, к вашим услугам. Разрешите войти?
Разрешаю. Даже не спрашиваю, кто он для Тори.
Тингерман смотрит на Тори, я не хочу, чтобы он смотрел на Тори, мне кажется, он отнимает у менгя Тори.
– Вы очень любили её?
– Да.
Отвечаю да – неожиданно для самого себя.
– У меня к вам деловое предложение…
Подозреваются в похищении тела умершей…
Думаю, какого черта я согласился.
Тингерман.
Он умеет убеждать.
– Вы же хотите воскресить её?
Это Тингерман.
– Это невозможно.
Это я.
– Друг мой, забудьте это слово раз и навсегда. Пока вы будете повторять себе – это невозможно, – вы не добьетесь успеха…
Тингерман.
Мысли путаются.
– Мне нужна её кровь… её тело…
Это говорит Тингерман. Я не хочу отдавать Тори. Но я должен отдать Тори. Если я отдам Тори, я верну её, если я не отдам Тори – я потеряю её навеки.
Парадокс.
Мысли путаются.
– Думайте, думайте, вы хотите её вернуть или нет?
Это Тингерман. Наклоняюсь над приборными стеклами, бережно капаю краситель на мертвые ткани, хочется швырнуть все это в лицо Тингермана, в холеное бескровное лицо…
Солнце.
Оно еще светит, оно еще верит, что Тори вернется.
Тори – это Виктория.
Друг мой, если вы будете путать красители, мы НИКОГДА не вернем Тори…
Это снова Тингерман.
Стекла со звоном летят на пол, комната летит кувырком, пытаюсь поймать самого себя, не могу.
Мир меркнет, в последнем проблеске сознания думаю – вот солнце и погасло.
– Ну что… плохие новости у меня.
Это Тингерман.
Стараюсь не замечать пульсирующую боль в висках.
– Сколько… мне осталось?
Тингерман усмехается.
– Вы что, собираетесь умирать?
– Вы сами сказали, плохие новости.
– Друг мой, сколько раз вам можно повторять: нет ничего невозможного!
Воспоминания путаются.
Это плохо.
Тингерман говорил, нельзя путать воспоминания.
Воспоминания – это все, что у меня осталось.
ОБРАБОТКА ПАМЯТИ – 90%
Не выдерживаю:
– Долго еще считывать?
– Друг мой, по-вашему, оцифровать человека это раз плюнуть?
Спохватываюсь.
– А Тори… тори тоже можно вот так… оцифровать?
Тингерман настораживается, задумывается.
– А что у вас осталось от Тори?
– Вот… стихи.
Тингерман усмехается.
– Друг мой, как, по-вашему, можно восстановить человека по стихам?