Иллюзия, конечно, – ему ли не знать? – но иногда помогало.

Теперь не помогает – смолчал.

Сыщики, впрочем, не слишком донимали вопросами.

К обоюдному удовольствию, сговорились обстоятельную беседу отложить.

– Я, пожалуй, останусь. – Борис Львович неожиданно вошел в образ героя. И немного мученика.

– Зачем? Подметать черепки? Охранять черепки? Сейчас заколотят витрины, опечатают дверь, напишем объявление по поводу претензий – и можете считать себя в бессрочном отпуске.

– И все же… Будут приходить люди. Что им ваше объявление? Бумажка. Нужно говорить… Я посижу.

– Воля ваша.

Первым делом он связался с владельцем своего прекрасного дома.

Суть проблемы тот уловил сразу и, к счастью, не стал растекаться соболезнованиями.

Цокнул пару раз языком и перешел к делу.

– Желающие были, да и теперь, думаю, есть. Но цена вопроса, как ты понимаешь… Во-первых, внутреннюю отделку мы делали под тебя – состоятельные люди, как правило, имеют свои представления о том, что есть хорошо. Представления, конечно, совпадают, и довольно часто. Но это время. А деньги – ты говоришь – нужны завтра.

– Завтра я скажу: вчера.

– О том речь…

И – понеслось.

Завертелось.

В какой-то момент Игорь Всеволодович даже подумал несколько отстраненно: «А может, такое должно изредка случаться в жизни? По крайней мере становится ясно «who is who». Без ретуши…»

Ясность, впрочем, не давала повода для оптимизма, если не сказать больше – дела складывались из рук вон плохо.

Надежды на некий, даже относительно благополучный, исход таяли с каждым днем, как льдинки в апреле.

К чести Игоря Всеволодовича, он не заметался и не замельтешил.

Не забегал по людям – знакомым, малознакомым и не знакомым вовсе, – и ладно бы за помощью – всего-то вывернуть душу и получить взамен скупую пайку вежливого сочувствия.

На дежурное «Как дела?» не пускался пространно, с упоением мазохиста излагать хронику своих несчастий.

Не являлся знакомым бледным призраком немого укора.

Надо сказать, такое случалось со многими, прежде достойными и даже сильными людьми, попавшими в серьезные передряги.

Игорь Всеволодович называл это мельтешением, а еще – суетой под клиентом, и сам – когда пришел черед – до подобного не скатился.

Возможно, слишком хорошо знал – неудачников сторонятся.

И правильно делают: неприятности – заразная напасть. И цепкая, вроде гиблой трясины.

Колокольчик на посохе прокаженного сам по себе слышен за версту.

Дурная молва всегда бежит впереди.

Всем и так все известно.

Однако ж тиражировать собственную эпитафию?… Увольте!

Допивая утренний кофе – крепкий, ароматный, сваренный, как положено, в медной джезве, с перцем и корицей, – Игорь Всеволодович уже более не сомневался.

Настроение по-прежнему было отвратительным, но решение идти на салон – непоколебимым.

В конце концов, слухи о его смерти были действительно сильно преувеличены.

Что ж! Интересующиеся – пусть убедятся.

Орловская губерния, год 1919-й

Все было кончено в пятницу, 19 декабря 1919 года.

Последним, нечеловеческим усилием (а вернее, именно что человеческим, ибо расплачиваться пришлось кровью и жизнью) ударный корниловский полк прорвал окружение красных. Части добровольческой армии вырвались из осажденного Орла.

Утром в город вошли большевики – две сильно потрепанные, уставшие и злые кавдивизии. С ними – эстонцы и латышские стрелки. Им тоже изрядно досталось накануне от дроздовцев.

Потому город готовился к худшему.

И стало ясно, впервые, возможно, за годы кровавой смуты – конец.

Еще закипали в окрестностях короткие бои – отчаянно, но безрассудно бил по красным флангам Май-Маевский.

Еще под Ливнами обескровленная марковская дивизия сдерживала натиск сразу двух армий противника.

Фатальный итог, однако, был предрешен.

Большевики по-хозяйски устраивались в городе.

Полагали, что окончательно, но все же остерегались и побаивались даже.

Конные отряды неустанно рыскали в окрестностях. И не приведи Бог оказаться на их пути – суд был скорым, а расправа страшной.