«Когда я грохнулся в обморок, мысль тоже была о Варшавском. И тоже недоброго характера. Точно! Вот так старичок! – озарило Максима Георгиевича. – Надо его повнимательнее разработать. Вот со Стаднюком разберусь сейчас и за старикашку…»

Был бы на месте Дроздова не сотрудник четырнадцатого отдела НКВД, он бы отмахнулся от такого совпадения, как от назойливой мухи. Однако Дроздову уже приходилось сталкиваться с делами, в которых фигурировал гипноз. В основном это были кражи и изнасилования.

«А ведь Варшавский, кажется, психолог, – размышлял Дроздов. – Он упоминал об этом в беседе. Значит, что более чем вероятно, он владеет гипнозом. Но у меня нет ни малейшего пробела в памяти! Черт… Маловато у меня информации по гипнозу. А впрочем, вскоре я смогу получить достаточно сведений о нем».

Подумав еще немного, Максим Георгиевич не стал соединять линией квадратик Варшавского и квадратик Стаднюка. Он просто очертил круг, в котором оказался и Павел, и равнобедренный треугольник с ключевыми фигурами по углам.

«Богдан мертв, а начерчен среди живых, – с недовольством подумал Максим Георгиевич. – Не нравится мне это, ох не нравится».

Зазвонил телефон.

– Да, Дроздов.

– Это Дементьев. Козакевич сейчас у себя в кабинете. Заканчивает допросы, но скоро собирается домой.

– Хорошо. Свяжись с ним, скажи, что у меня к нему дельце, но не говори какое.

– Будет сделано, Максим Георгиевич.

– Все. – Дроздов швырнул трубку на рычаг и вызвал Сердюченко. – Бензин есть? – спросил он шофера.

– Имеется. А что, опять ехать? – зевая, спросил ленивый увалень.

– Незамедлительно! – воскликнул Дроздов.

Одеваясь на бегу, он спустился по ступеням крыльца.

– Так, Сердюченко, – сказал он, усевшись на заднее сиденье, – гони в отдел к следователям.

Машина рывком тронулась с места и покатилась в сторону мощеной дороги. Снег кончился, в разрывах туч виднелись звезды, похожие на блестящие льдинки. Под урчание мотора Максим Георгиевич продолжал думать о начерченных на бумаге квадратах. В картине не хватало лишь одного штриха – линии, соединявшей Стаднюка с кем-нибудь из троих ключевых фигур. И если такой штрих, не дай бог, появится, это будет означать, что он, Дроздов, опытная лиса, попался в ловушку к чистоплюю-профессору. Максим Георгиевич постарался припомнить, кто и как собирал для него информацию о кандидатах в реципиенты. Особенно о Стаднюке. Но никакого следа профессорского влияния на принятие именно этого решения выявить не удалось.

«Не оказалось бы тут руки Свержина! – с содроганием подумал энкавэдэшник. – Если он задумал меня подставить, мне точно хана».

Выбравшись из машины у знакомой двери, Дроздов, стараясь не выдать спешки и нервозности, поднялся по лестнице и постучал в дверь Козакевича.

– Дроздов, – громко сказал Максим Георгиевич, не очень быстро, но решительно открывая дверь.

– Заходи, – сказал Козакевич. – Дементьев звонил. Что у тебя стряслось? Садись. Хочешь чаю?

– Он у меня скоро из ушей польется, – отмахнулся Дроздов, протискиваясь в кабинет.

Козакевич сидел за массивным столом, к которому была накрепко привинчена железная настольная лампа. Ее абажур был укреплен на шарнире так, чтобы луч света можно было направить в любую сторону. Сам Козакевич был полускрыт тенью – выглядел он не менее массивно, чем его стол, а очки в круглой оправе казались крохотными на широком лице.

– Чай не водка, много не выпьешь, – вздохнул Дроздов, садясь на стул сбоку от стола Козакевича.

– Можно и водки! – улыбнулся Козакевич, блеснув тремя золотыми зубами. – Я уже отработал. Трудным делом наградили?

Он загремел дверцей сейфа, достал поллитровку «Столичной», два граненых стакана и поставил все перед Дроздовым.

– Разливай.

Максим Георгиевич отвернул пробку и наполнил стаканы чистой, как слеза, влагой. Чокнулись, выпили, не закусывая и не запивая. Привычно, как обычно, без интереса, по необходимости.

– Рассказывай, – понюхав указательный палец, сказал Козакевич.

– Ну, в общих чертах у тебя под следствием человечек, который владеет важной для меня информацией. Врачиха с фабрики. Гинеколог.

– Шульгина, что ли? Что она может знать? Дело шито такими белыми нитками, что я с трудом его клею.

– Да меня не она, а одна ее пациенточка интересует.

– Ах, вот оно что… По медицинской части?

– Да. Ты бы мог дать мне возможность ее допросить?

– Да без проблем. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне, – улыбнулся следователь.

– Уговор дороже денег, а денежки даром не дают! – пробормотал Максим Георгиевич дурацкую фразу. Она давно стала у оперативников чем-то вроде пароля. Паролем верности, причастности к каждодневно совершаемому злу.