Тенедос был единственным оратором и говорил почти четыре часа. Он построил свою речь доходчиво, постоянно подчеркивая основную идею – нужно принять решение. Сегодня же, прямо здесь, иначе народный гнев снова может выплеснуться на улицы. Каллио... Чардин Шер... Изменников нужно призвать к ответу.

Набитая людьми аудитория дружно взревела. Побледневшие члены Совета Десяти поняли, что слушатели жаждут крови. Оставалось лишь выбрать, чья это будет кровь – каллианцев... или правителей Нумантии.

В результате в тот же день в каллианскую столицу Полиситтарию по гелиографу было отправлено специальное послание. Чардину Шеру был дан приказ явиться на ближайший пост нумантийской армии, где его закуют в кандалы и препроводят в Никею для ответа за чудовищные преступления.

Что за этим последует, угадать было нетрудно.

Во время военного суда Кутулу ни разу не появлялся на публике, и его имя не упоминалось ни на заседаниях, ни в одном из информационных листков. Я встретил маленького стражника в кабинете Тенедоса где он разбирал очередную кучу документов, и поинтересовался, почему он не присутствовал на слушаниях.

– В этом не было нужды, мой друг Дамастес, – тихо ответил он.

По правде говоря, выражение его дружеских чувств начинало тяготить меня. Кутулу спокойно и методично собрал сведения, которые привели к гибели несколько тысяч человек – либо от рук патрулей, либо в петле палача, – однако внешне это ничуть не отразилось на нем. Впрочем, решил я, пусть уж он лучше придерживается хорошего мнения обо мне. Я прекрасно понимал, что если он хотя бы заподозрит, что я собираюсь нарушить еще не произнесенную клятву верности Тенедосу, то он соберет улики, выследит меня и позаботится о том, чтобы меня казнили с такой же неотвратимостью, как и Товиети.

– Что теперь? – спросил я. – Я не могу себе представить, что вы снова станете простым стражником.

– Я тоже, – согласился Кутулу. – Провидец Тенедос подал запрос о моем постоянном назначении при его особе, на должности одного из его секретарей.

– Но мятеж кончился, – заметил я. – Что ему может понадобиться теперь от служителя закона?

– Мятеж кончился, – голос Кутулу упал почти до шепота. – Но великие дела только начинаются.

Несмотря на жаркий летний день меня пробрал озноб.

У никейских богачей было в обычае валяться в постели до тех пор, пока им готовилось все – от горячей ванны до завтрака. Затем от них требовалось лишь встать с огромной постели и пройтись, принимая халат, мочалки, одежду и еду от слуг, которые, как сообщила мне Маран, для настоящего хозяина должны оставаться невидимыми.

– И так всегда? – пожаловался я однажды, когда одна из служанок вошла в туалет как раз в тот момент, когда я присел облегчиться. Я накричал на нее и выгнал вон; таких посягательств на мое уединение не случалось с тех пор, как я был мальчишкой.

– Всегда, – твердо ответила Маран. – Это один из способов, которыми пользуемся мы, снобы из высшего общества, чтобы отделять себя от вас, несчастных плебеев.

– Даже когда мы занимаемся чем-нибудь вроде этого? – я зарычал, опрокинул ее на постель и укусил за ягодицу. Она взвизгнула, и мы уже собрались переходить к более серьезным играм, когда в дверь постучали. Вошла личная горничная Маран.

Она внесла поднос, на котором лежал конверт с долгожданным письмом от отца Маран, которого она так боялась.

Маран прижалась ко мне, глядя на письмо широко раскрытыми глазами.

– Мы никогда не узнаем, что там написано, пока не откроем его, – заметил я.

Она неохотно сорвала печать и вынула четыре листка бумаги. Когда Маран начала читать, ее глаза расширились еще больше. Сначала мне показалось, что дела обстоят даже хуже, чем мы предполагали.

Маран протянула письмо мне.

– Не верю своим глазам, – прошептала она.

Ознакомившись с содержанием письма, я испытал сходные чувства.

Я ожидал, что отец Маран пришлет гневную отповедь, проклиная дочь за ее поведение и сокрушаясь о пятне на фамильной чести рода Аграмонте. Однако письмо оказалось довольно сдержанным. Он сожалеет, что ее брак закончился подобным образом, но отнюдь не удивлен. В сущности, он даже рад этому. Он никогда не считал графа Лаведана человеком, достойным своего титула. Граф Аграмонте сообщил, что единственной причиной, побудившей его дать свое согласие на этот брак, – и он извиняется, что не сказал об этом с самого начала, – был давний и крупный долг за услугу, оказанную Лаведанами семье Аграмонте.