Люди вокруг шумно пили, смеялись, до меня доносилась смешанная до полной однородности шведская и сербская речь. На этом пиджине я долго говорила в детстве. До меня донеслась одна из папиных фраз:

– Музыка хорошая, но мне надоела! На, послушай.

– Что послушать, Драган?

Папа достал из кармана наушники, левый взял себе, а правый вставил в ухо этому молодому, симпатичному пареньку с нелепой улыбкой и большими и темными, испуганными глазами. Папа обхватил его за плечи, будто собирался начать танцевать, и Роза махнула рукой, музыка тут же стихла, музыканты остановились, как вкопанные. Я тоже замерла, не двигаясь со своего места. Я видела, как у парня расширились глаза, губы его прошептали что-то, и я подумала, что ему не просто страшно, он, наверное, представляет, как умрет. Папа достал телефон, выдернул из него наушники, и звук, освободившись из проводов, устремился в тишину, заполняя ее полностью. Я услышала сбивчивую, но вовсе не такую нервную, как ожидалось, речь. Голос вероятно принадлежал темноглазому пареньку.

– Нет, ничего. Счета и договоры в полном порядке. Словно бы все эти деньги заработаны легальным путем. Честный предприниматель. Но, может быть, выведет меня на Драгана.

Папа отбросил телефон, Роза легко поймала его. Он заглянул парню в глаза, широко, почти сентиментально улыбнулся.

– Ну как, вывел?
– поинтересовался он, а потом хлопнул парня по щеке, сказал:

– Да можешь не отвечать, Джордже!

Папа засмеялся, и все вокруг, как эхо, повторили за ним. Только Роза молчала. Она облизала пухлые, смазанные розовым губы, ее язык высунулся на секунду и исчез. Она была сосредоточенная и голодная, как кошка.

– Это не то, что вы подумали!
– защебетал Джордже.
– Это подделка! Это не я, не мой голос.

Голос был его, несомненно, теперь я могла сравнить. Но я бы тоже попыталась соврать в такой ситуации.

– Как так не твой? Неужели я ошибся? Я тебя не узнал?

Все молчали, риторические вопросы папы не были обращены ни к кому конкретно, ни к зрителям, ни даже к Джордже. Я видела, как Джордже дрожит. Ему и двадцати пяти не дашь, совсем молодой. Молодые парни любят ввязываться в приключения из принципа, за идею. А потом они умирают. Я такое уже видела, не много, раза три за свою жизнь. Когда увидела в первый раз - меня стошнило, я до сих пор помню вкус желчи во рту, он и ассоциируется у меня с убийствами. Тот человек хотел убить меня, и его застрелил мой тогдашний телохранитель - меня изрядно забрызгало кровью. Сам мой телохранитель умер еще через три года, и тогда меня забрызгало мозгами.

Папа возвел глаза к потолку, сказал:

– И я даже никогда не узнаю, работал ты на полицию изначально или тебя перекупили? Виноват твой покровитель в том, что произошло или нет? Неужели ответы на все эти вопросы ты унесешься с собой в могилу?

Папа замер, он выглядел так, будто собирается задать еще один вопрос. А потом он резко достал пистолет, приклад разбил Джордже нос, мерзкий хруст вонзился в мой слух. Джордже полетел на пол, проехался по скользкому мрамору, белому с черными прожилками. Он потянулся в карман, но папа уже выстрелил ему в руку. Джордже заорал, вторая его рука нырнула в тот карман, куда не успела подстреленная. В этот момент Роза достала из-под стола пистолет.

– Не это ищешь? Надо было прятать надежнее, - сказала она. Роза впивалась взглядом в Джордже, ей нравились его боль и страх. И папе нравились. Вот он - секрет их успешного брака. Папа сказал:

– О, надо же, как неловко вышло.

Он только чуть двинул рукой с пистолетом, движение было очень легкое, виртуозное. Пуля прошибла Джордже голову. Я этого не видела, я закрыла глаза, но судя по треску, именно так и было. Череп всегда пробивается с треском - пулю не заглушают мягкие ткани. Даже не треск, а такой очень характерный щелчок. Когда я открыла глаза, то моментально возвела взгляд к хрустальной люстре. Оказалось, кровь достигла и ее. Некоторые сережки, звенящие от малейшего движения, были украшены красными каплями. Почти красиво. Я всегда любила такие картинки в интернете, но от увиденного в жизни меня снова затошнило. Я развернулась, чтобы уйти, но в этот момент папа окликнул меня.

– Делия, девочка, что ты там стоишь?

Папа сделал шаг назад, и его лакированный ботинок с острым носом отодвинулся от лужи крови, едва касавшейся его. Так почти смыкается с тобой вода, когда стоишь, наблюдая за прибоем. Я замерла, но папа сказал:

– Я ждал тебя раньше или позже, никак не сейчас.

В его понятии не произошло ничего особенного. Папа даже не велел убрать тело. Я скривилась, но спустилась вниз. Папа сам пошел ко мне, мы с ним были как Золушка и принц, или вроде того, потому что снова заиграла музыка. Вся сцена была такая согласованная, что можно было фильм снимать.

– С днем рожденья, дорогая, - сказал папа как обычно ласково. Его теплые губы коснулись моей щеки. Люди вокруг замерли, кое-кто из них привык, кое-кто видел подобное в первый раз, но все они реагировали правильно. Все были статичны, все молчали, и только Роза звякнула бокалом о бутылку с шампанским. Она выглядела очень довольной. Музыка теперь играла очень размеренная, похожая на вальс. Папа танцевал отлично, а вот я наступала ему на ноги. Отчасти специально, потому что лучше было наступить на него, чем в лужу крови.

– Ты только что убил человека, - сказала я бесцветным голосом.

– О, ты такая наблюдательная, принцесса.

Папа нежно засмеялся, он чуть приподнял меня, перенес через труп, как будто это был элемент танца. Я старалась не смотреть вниз, мне не хотелось знать, что стало с парнем, когда-то носившим имя Джордже. Красивое имя и парень был ничего. Я заметила у папы на манжетах капельки крови, крохотные бисеринки. К горлу снова подкатил комок. Папа продолжал кружить меня в танце. Он сказал: