Обернувшись, Истон уставился на священника, потрясенный внезапным сочувствием. Его недоверие к этому человеку пошатнулось.

– Мне очень жаль, - искренне произнес он, - должно быть это обернулось травмой и для нее, и для вас.

– Так и было.

– Могу я спросить, сколько вам было, когда это произошло?
– поинтересовался Зак, пытаясь отыскать корень жестоких сексуальных предпочтений Сорена.

– Это произошло ровно за девять месяцев до моего рождения. Но речь не об этом. Судя по всему, вы испытываете дискомфорт в окружении женщин, всецело владеющих своей сексуальностью.

– Неправда. У женщин есть столько же прав на свое тело и желания, сколько у мужчин. Зачастую Нора обвиняет меня в том, что я чопорный англичанин, и она недалека от истины. Но я не ханжа.

– Вы говорите это, и все же, мысль о том, что женщина позволяет над собой насилие, пугает вас.

– Конечно, пугает. Существуют рамки нормальности.

– Нормальности... интересный выбор слова. Вам знакома болезнь под названием проказа?

Истон нахмурился странности вопроса.

– Полагаю, не больше, чем любому, обычному человеку.

– Я упомянул о ней неспроста.

Сорен принялся медленно ходить по кругу.

– В летний период моей учебы в семинарии, я работал в находящемся в Индии, лагерном городке больных проказой. Об этом заболевании существует невероятное количество ложной информации. Версия о том, что она заражает конечности и приводит к их гноению и отпаданию... миф чистой воды. Проказа - она же болезнь Хансена, как ее следует называть - заболевание нервной системы. Она поражает нервные клетки, отвечающие за боль. И как только способность испытывать боль исчезает, оказывается совершенно просто обжечь руку во время готовки ужина на открытом огне, или наступить на маленький гвоздь и не заметить этого, пока через неделю врач не извлечет его из гноящейся раны. Бывало по утрам, - сказал священник, снимая плеть с настенного крюка, и оглядывая ее, - я просыпался от крика. Без способности испытывать боль, можно беззаботно спать, пока за ночь крысы обгладывают ваши пальцы.

– Боль - необходимое зло, - произнес Зак, сопротивляясь дрожи, вызванной гипнотической речью Сорена, - но, тем не менее, это зло.

– Боль - это Божий дар. Она несет с собой понимание, мудрость. Боль - это жизнь. И здесь мы доставляем боль так же свободно, как доставляем удовольствие.

Истон наблюдал за рукой священника, держащую рукоять плети, и с ловкостью сворачивающую ее в кольцо. Каждое движение Сорена было аккуратным, его пальцы такими же умелыми, как и у музыканта, его мышцы сухими и натянутыми, как у танцора. А на его лице отражалось выражение спокойной гармонии, осмысленного безразличия. Истинный верующий, подумал Истон. Но верующий во что? Ему на ум пришли слова "Paradise Lost" - "Лучше править в Аду, чем служить в Раю". Он понял, что каким-то образом, священник Сатерлин нашел способ делать и то, и другое.

– Если боль - это знак любви, - произнес Зак, когда Сорен повесил плеть на стену, - тогда я должен любить очень сильно.

Теперь он думал о Грейс, гадая, что бы она сказала, узнав, где он находился и чем он занимался. Священник посмотрел на Истона, и взгляд, который он ему послал, был преисполнен глубокого сострадания.

– Уверен, что так и есть.

Зак держал взгляд Сорена столько, сколько мог, но момент становился слишком интимным, поэтому он отвернулся. Гриффин назвал его "лучшим священником". Определенно, Сорен был опытным по части побуждения к исповеди.

Четвертую стену украшала настенная роспись. Взяв масляную лампу, Истон озарил светом изображение знакомого монстра.

– Урок Бармаглота, - произнес он, изучая линии и углы картины.

Подойдя, Сорен встал сбоку от него.

– У Норы я видел одну книгу. "Бармаглот". Вы - я думаю, что это были именно вы - написали, "Никогда не забывай урок Бармаглота". Но это ничего не значащий стих. Он не несет в себе никакого урока.

– Как раз наоборот, - возразил священник, - прекрасный принц сражается с ужасным драконом, повергает его и, привязав к седлу, отвозит голову убиенного чудовища домой. Урок очевиден. Будучи монстром, лучше остерегаться рыцарей в сияющих доспехах. Это хороший урок для Элеонор.

В его словах был смысл.

– Нора не монстр. Очевидно, что она не идеальна. Но она хороший человек, и называть ее монстром смешно.

– Вы настолько близко ее знаете?
– спросил Сорен, полностью повернувшись к Истону лицом, - до сегодняшнего вечера Элеонор вас пугала, разве нет? Уверен, ее дерзость и бесстрашие поначалу пугающие и совершенно чуждые тем, кто следует пресловутой жизни безмолвного отчаяния, которой, думается, живете вы. Она пугала вас одной только силой своего существа и жизни. Но сейчас, оглядевшись по сторонам, вы думаете, что смелость Элеонор - побочный продукт ее извращения. Вы воображали, что я истязал ее, менял ее. А вы спасете ее, как и Уесли, представляющий, что это ему по силам? Вы будете ее рыцарем в сияющих доспехах? Да, раньше вы боялись Элеонор, а сейчас жалеете. Уверяю вас, Закари, ваше первое впечатление было правильным.

* * *

Это была ее любимая часть. Приказав Микаэлю лечь на спину на середине кровати, Нора достала из-под нее серебряную распорку. Она положила устройство, моток веревки и ножницы у его бедра, зажгла три свечи и оставила их гореть рядом с постелью.

– Не бойся, ангел, - сказала Нора, - здесь ты в полной безопасности. У тебя есть стоп-слово. Ты можешь прекратить это в любое время. Тебе не нужно делать ничего, только лежать и принимать все, что я тебе даю. Понимаешь?

Микаэль с опаской оглядел ножницы и сделал глубокий вдох.