Потом мы уснули на теплой упругой подушке из горячих струй, бивших из жерла подводного вулкана, а вокруг нас поднимались, смешно покалывая наши тела, мириады газовых пузырьков. И засыпая, я испытывал это ни с чем не сравнимое, самое волшебное, неповторимое, невоспроизводимое, огромное и всезатмевающее чувство — любовь к существу рядом со мной, и ничего кроме него, ничего больше него я не желал, и не понимал, как что-то еще можно желать.

Я проснулся с ощущением, что что-то не так. Дарья спала рядом, подложив под голову большую мягкую губку. Я не мог понять, что разбудило меня, что беспокоит, только точно совершенно знал, что нужно уходить. Разбудить ее, предупредить? Нет, в этом не было необходимости, ведь, должно быть, я не надолго. Как можно надолго оторваться от этих губ, глаз, груди, бедер, лона, от этого восхитительного желания всегда, постоянно, каждое мгновение быть рядом с нею? Я соскользнул с поддерживающей нас бьющей вертикально вверх струи и взмахнул ластами. Странно, но ничего не произошло, я не сдвинулся с места ни на миллиметр. Я замолотил ногами, зная, что при столь интенсивных движениях мы развивали такую скорость, что за нами не могли угнаться не только дельфины, но даже стремительные парусники и синие марлины. Никакого эффекта, с таким же результатом я мог махать руками на воздухе, рассчитывая взлететь. Более того, я начал медленно погружаться. Я ухватился за коралловый куст, росший на склоне вулкана, но меня тянуло вниз с такой силой, что я вырвал несчастное растение с корнем. Вулкан стоял на стоял на самом краю Марианского разлома, прямо над Бездной Челленжера, и я погружался в ее оглушительную глубину со все возрастающей скоростью.

— Дарья! — позвал я. — Даша!

Дарья подскочила, словно ее стегнули плетью.

— Ты где? — вскрикнула она, крутя головой. — Арсений, любимый, где ты?!

Дарья опустила глаза и увидела меня. Она прыгнула в воду, как пловец с тумбочки в бассейне, как будто это все и так не происходило на глубине стольких метров под уровнем моря. Она мощно заработала руками, движения ее ласт слились в один вихрь. Я протянул руку ей навстречу, сейчас наши пальцы коснутся друг дуга, сольются в монолитный замок, и я начну подъем с глубины. Но удивительно: Дарья тоже стояла на месте, не приближаясь ко мне ни на сантиметр. Хотя, нет, она не стояла на месте, она… поднималась!

— Нет! — закричала она, что есть силы тяня ко мне руку. — Арсений, нет!

Я слышал хруст ее сухожилий, видел отчаяние и слезы в ее глазах, но ничего не мог поделать, и с каждой секундой расстояние между нами становилось все больше. В огромном облаке пузырьков, пронзенных ослепительным лучом солнечного света, Дарья поднималась, удаляясь от меня, и я понимал, что навсегда. У нее уже не было ласт, и последнее, что я видел, были ее круглые пятки, бьющие по воде в бесплодной попытке что-то сделать, что- то поменять, повернуть. Но вот не стало видно и их, остался только кокон из пузырьков, стремительно уменьшавшийся в беспредельной толще воды у меня над головой. Я прищурился, и вдруг понял, что это не пузырьки, а бабочки.

— Прощай! — из всех легких крикнул я. — Я люблю тебя!

— … люблю тебя! — донесла морская вода, но был ли это ответ, или просто эхо, понять было невозможно.

Я погружался все глубже. Становилось холодно и темно, словно все вокруг накрывал стремительный экваториальный закат. У меня над головой проплыла циклопических размеров тень, я узнал Петровича. Кит что-то сочувственно крикнул, но я промолчал, зная, что и он не в силах мне помочь — я был намного ниже его предельной глубины. Вскоре свет прекратил проникать сквозь толщу воды, значит, я был на глубине больше километра. Но абсолютной темноты не было и здесь — ко мне подплывали светящиеся рыбы, недоверчиво смотрели на меня и уплывали, унося с собой свой свет. Три, четыре, пять — отщелкивал километры невидимый счетчик. Страшно не было, наоборот, как тогда, в детстве, я чувствовал какое-то умиротворение, как будто после огромной, бесконечно-тяжелой дороги возвращаюсь домой. Вот только становилось все холоднее, я уже не мог пошевелить даже пальцем на руке. Вода вокруг стала тягучей, как кисель, чудовищное давление делало ее все более непригодной для дыхания. Я подолгу втягивал ее в себя, едва успевая закончить вдох к тому моменту, когда тело уже требовало новой порции. Семь, восемь, девять километров. В абсолютной, непроницаемой темноте я чувствовал приближение дна. Вот ноги мои коснулись мягкого песка, я достиг предела. Неудержимо хотелось уснуть, и я лег на спину. Холод и давление сковали меня, придавили неподъемной каменной плитой.

Прямо надо мной я увидел маленькую светлую точку, — хотя, может быть, это мозг создавал галлюцинации. Но точка увеличивалась, приближалась, и на поверку оказалась падающей вслед за мной монеткой. Монетка падала ребром и, слегка колеблясь, посверкивала каким-то собственным, внутренним светом. Вот она достигла дна и медленно улеглась в песок рядом с моей головой. Я скосил глаза — это был советский гривенник 1967 года выпуска. Господи, откуда он здесь? Неужели?.. Ну да, точно: я помню, как в тот незабываемый день перед отъездом из Евпатории, когда я пошел прощаться с Морем, я не опустил последний сэкономленный на чем-то гривенник в служившую мне копилкой литровую банку, а взял с собой на пляж. Это точно был именно он, потому что я брезговал обычными монетами, с номиналом и годом выпуска на аверсе, а собирал только юбилейные, с памятником покорителям космоса на фоне восходящего солнца. Я собирался кинуть ее в воду, чтобы обязательно вернуться, но потом случилась вся эта катавасия с моим спасением, и гривенник так и остался лежать в застегнутом на пуговицу заднем кармане шорт на прибрежном песке. Правда, когда уже в Москве я разбирал вещи, монетки там почему-то не оказалось. Это удивило, но быстро забылось. Или я все-таки кинул монетку в Море перед заплывом? Как бы то ни было, я вернулся.

От надоедливого посверкивания монетки я закрыл глаза и начал считать удары сердца. Раз, два, три… че-тыре… пя-а-а-а… Ха, смешно: «Кукушка, кукушка, сколько мне осталось?» Сердце остановилось. Странно, я всегда так боялся этого момента, но сейчас мне так легко, так хорошо… Я дома, рядом мама, папа, Сорока, Ива — все очень по-разному, но такие близкие мне люди! Вот только Дарьи нет рядом… То есть, хорошо, что она не здесь, где нет и не может быть ничего живого! Просто как бы мне хотелось последний раз взглянуть в ее глаза… Но вокруг только черная, непроницаемая огромность воды, моря. Да, вокруг лишь море, море, море… Жаль, что у моря нет имени, по имени проще было бы попрощаться с ним. Хотя, нет, почему? Море совсем не безлико, у него есть имя! Море зовут… Море зовут Талата, море зовут — Дарья! Так это тебя я любил всегда, всю жизнь, с той самой минуты в детстве, в Евпатории, когда лишь случайность помешала нам слиться, стать единым целым. Ведь это ты сейчас вокруг меня, повсюду, снаружи и во мне. Это ты, твоя вода, твои руки, губы, волосы. Это в твоих глазах я тону и умираю, это до них в этот последний миг я могу дотянуться, дотронуться взглядом, мыслью, всем своим существом. Этот взгляд твоих глаз — последнее и единственное, что я унесу с собой туда, где мы с тобой останемся, наконец-то, вместе, навсегда.

[i] Привет, милый! Помнишь меня? (англ.)

[ii] «Притяжение любви» (англ).

Эпилог

Эпилог.

Из полицейского рапорта

«Сегодня, 30 августа 2013 года, в 23–05 на номер телефона Дежурной части ГУВД г. Москвы был получен звонок от гражданина Н.В.Попирайко, 1975 года рождения. Он заявил, что в течение нескольких последних часов был вовлечен в операцию по изобличению некоего Эскерова А.М., 1965 г.р., подозреваемого в убийстве своей жены, Эскеровой И.Г., 1966 г.р. и еще одного лица, по фамилии Киблахов. Причем якобы Эскеров А.М. инсценировал собственное убийство, в котором, в свою очередь, ему удалось обвинить гражданина Костренёва А.А., 1962 г.р. Попирайко заявил, что в его распоряжении находится видеозапись с признанием Эскерова А.М. в убийстве Киблахова, из которой ясно, что Эскеров присвоил документы убитого и сам назвался его именем. Также Попирайко заявил, что в настоящий момент изобличивший Эскерова Костренёв занят поиском неустановленного лица, также причастного к упомянутым убийствам. По сведениям Попирайко, телефон указанного неустановленного лица несколько часов назад находился по адресу: Прудовой проезд, дом 13, строение 29, гаражный кооператив (ГСК). При этом телефон Костренёва А.А. уже час как недоступен, в то время, как упомянутый номер продолжает прозваниваться. Попирайко высказал предположение, что целесообразно выслать наряд в указанный ГСК, так как он считает, что жизнь Костренёва может подвергаться опасности.

Информация была зарегистрирована и передана дежурному по УВД СВАО г. Москвы. Проведенная оперативная проверка показала, что человек с паспортом на имя Киблахова А.С., 1966 г.р., сегодня в 21–37 сотрудниками скорой помощи был найден мертвым с признаками насильственной смерти в квартире по адресу: ул. Абельмановская, 10/2, корп.3, кв.8, принадлежащей Костренёву А.А. По факту возникшего подозрения Костренёва А.А. в убийстве Киблахова А.С. по адресу ГСК, указанного Попирайко, был направлен наряд полиции, прибывший на место в 00–40 30 августа. По адресу прибытия на заброшенном не эксплуатирующемся ГСК у бокса номер 72 был обнаружен включенный мобильный телефон, на стук в ворота бокса 72 никто не ответил. Было принято решение ломать ворота. Внутри бокса было обнаружено тело Костренёва А.А. с признаками смерти от кровопотери, а также тела Эскеровой Д.А. 1994 г.р., и Лещёвой Т.Ф., 1965 г.р. с признаками смерти от передозировки наркотиков. Однако прибывшие работники скорой помощи факта смерти Эскеровой Д.А. не подтвердили, и проведенными мероприятиями она была реанимирована. В настоящий момент Эскерова Д.А. находится в Городской клинической больнице № 40 в палате интенсивной терапии. Когда позволит состояние ее здоровья, с Эскеровой будут проведены следственные действия. Старший оперуполномоченный старший лейтенант полиции Диденко В.Г.»