– Я не удостоился даже аудиенции… – Не послышалась ли мне в его голосе резкость? Я рассмеялся.

– Его Преосвященство неделю назад уехал на воды, – сообщил я. – Вам не сказали?

Он покраснел, и по этому я понял, что чиновники канцелярии передавали его из рук в руки и, наверное, выудили у него по крайней мере несколько золотых дукатов. Что ж, это было обычным делом при обращении в епископский секретариат. Да и сам Герсард вызывал толпы посетителей, смиренно ожидающих аудиенции, словно овцы, готовые к стрижке. И его клерки стригли этих овец нещадно. Трудно было этому удивляться, учитывая, что зарплаты в канцелярии Его Преосвященства нельзя было назвать огромными. И поверьте, ваш покорный слуга мог бы кое-что добавить на эту тему. К величайшему сожалению. В любом случае, мой несчастный, оставленный в дураках, собеседник только развёл руками, выпучил глаза и тяжело вздохнул. – Ну, тогда я уже и не знаю, что делать, – просипел он.

Я присмотрелся к нему повнимательней. В поношенном кафтане он выглядел не очень богатым мещанином, но я заметил, однако, предназначенные для верховой езды сапоги из козлиной кожи, опалённое солнцем лицо и гордо вздёрнутые усики. Горожанин бы так не оделся и не позволил бы лицу побуреть на солнце, ибо в последнее время в Хезе царила мода на бледные лица, а загар считался признаком неотёсанного простолюдина. Таким образом, передо мной стоял дворянин из провинции, которого в Хез привело только ему известное несчастье, которое он стремился изложить перед лицом епископа. Как будто Его Преосвященство не имел других дел, кроме как выслушивать проблемы подданных. Ему на это не хватило бы целой жизни! Я увидел, что дворянин не носил колец, зато на его пальцах заметно выделялись бледные полоски кожи. А на кафтане я заметил вытертый след, вероятно, от цепочки, которая когда-то красовалась на его груди. Ну, видно, пришли плохие времена, и кольца и цепь заложены в каком-то из хезских ломбардов. Поэтому знакомство с этим человеком не представлялось мне плодотворным. В противном случае, быть может, я разузнал бы о сути его дела, а так лишь покивал сочувствующе головой.

– Мне трудно что-то посоветовать. Вы должны набраться терпения и ждать... – сказал я, поворачиваясь на пятках.

– Если вам будет угодно, мастер, – услышал я за спиной. – Не окажете ли мне честь и не выпьете ли со мной стаканчик вина?

– Что ж... – Я прервал шаг и снова повернулся в его сторону.

Я на секунду задумался. У меня не было никаких интересных дел, а в квартире «Под Быком и Жеребцом» меня ждали только голодные клопы, поэтому я решил, что общество дворянина не может оказаться хуже. Хотя, должно быть, он был действительно в отчаянии, раз уж искал помощи у инквизитора, ибо наша профессия, к моему сожалению, порождала у людей чаще всего страх и отвращение, а не желание обращаться за помощью. Впрочем, что могли поделать с земными огорчениями людей мы, которые жили в полном смирении, избегая участия в запутанных мирских интригах?

– Почему бы и нет? – Ответил я.

Мы вышли из епископского дворца и я отвёл моего товарища к прекрасной таверне, которую владелец немного непритязательно назвал «Кишка и Фарш», а какой-то шутник на вывеске под словом «кишка» нацарапал «прямая». Что, видимо, свидетельствовало, что он разбирается в анатомии (наверное, какой-нибудь весёлый жак с медицинского факультета нашего знаменитого университета). Владелец, однако, вывеску не заменил, так что его трактир в обиходе называли «клоака», хотя, вопреки названию, в нём подавали вполне сносную еду и пиво, которое, вопреки обычаям Хез-Хезрона, не было окрещено водой. Кроме того, трактир стоял в оживлённом месте, прямо на улице, ведущей к церкви Иисуса Мстителя, службы в которой были в последнее время очень популярны среди хезских горожан. Говорили, что в основном из-за златоустого проповедника, соединяющего дар убеждения верующих с юной красотой, вызывающей обмороки у девственниц, замужних женщин и молодых вдов. Некоторое время назад Святой Официум получил приказ познакомиться ближе с проповедями священника (вы не представляете себе, какая тонкая грань отделяет угодное Господу религиозное рвение от омерзительной ереси!). В связи с этим ваш покорный слуга две недели прислушивался к проповедям молодого священника, после чего состряпал отчёт, достаточно расплывчатый, чтобы его можно было трактовать в соответствии с намерениями читающего. Кстати, как я и думал, этот отчёт пропал где-то в обширных шкафах епископской канцелярии, и его раньше съедят мыши, чем он попадёт на стол Его Преосвященства. Впрочем, не такие уже у нас времена, чтобы сжечь на костре за пылкую проповедь. Тем не менее, я знал, что многие священники прекрасно помнят, что совсем недавно Инквизиториум был не таким уж и мягким, а наказание не заканчивалось публичным покаянием или епитимьей, но позволяли насмотреться досыта видом шкворчащих в огне пастырей. Между прочим, из-за этого духовенство не любило инквизиторов, а мы ... мы мирились с этим с присущим нам смирением и снисходительностью.

Мы миновали большую мраморную статую, изображающую Иисуса, втыкающего остриё в горло извивающегося у его ног римского легионера. Наверное, это был Гай Кассий, ибо он ещё держал копьё в левой руке. То самое, которым ранее хотел пронзить бок нашего Господа, и лезвие которого остановила мощная рука Христа.

– Что за работа! – Сказал с восхищением мой спутник.

– Да, да. – Покивал я головой.

Статуя была вырезана самим мастером Фокасом, который прибыл в Хез из славящейся своими выдающимися художниками Византии. Всё чаще и чаще посещали они нашу Империю, ибо нынешний император Византийской империи предпочитал тратить деньги на наёмников, а не на художников. Однако, учитывая ситуацию, которая складывается на границах его государства, трудно было с подобным поведением не согласиться.

Хозяин увидел меня уже с порога, поспешно вышел из-за прилавка и почти подбежал к нам, обеими руками поддерживая объёмное брюшко, вываливающееся из-под короткого засаленного кафтана.

– Мастер Маддердин, какая честь видеть вас в моём скромном заведении!

Его пухлые щёки так покраснели от радости, что я даже подумал, не ошибся ли он с профессий, и не стоило ли ему пойти в актёры. Впрочем, каждый трактирщик должен быть немного актёром, если он хотел получать чаевые от клиентов. Я потрепал его кончиками пальцев по плечу, так, чтобы не запачкать руки.

– Сейчас провожу вас в альков, – воскликнул он. – Кувшин пива и кровяную колбасу, как я понимаю... К тому же у меня есть свежевыпеченный хлеб!

– Пусть так, – ответил я. – Только пусть нас обслужит не этот твой парень, у которого постоянно течёт из носа. В прошлый раз насморкал мне в кашу.

– И вы приказали ему её съесть, не так ли? – Он хотел радушно взять меня под руку, но я отстранился, ибо не слишком люблю прикосновения чужих людей.

– Что он и сделал с аппетитом, хотя и видел, что сам же в неё начихал, – сказал я, и сопровождающий меня дворянин фыркнул тихим смешком.

Самый отодвинул занавеску, закрывающую альков, и отодвинул мне стул. Дворянин должен был справляться сам.

– Тихо, спокойно, уединённо, господам никто не помешает, – сказал он, прикладывая руки к груди.

Я подвинул стул так, чтобы не сидеть спиной к главной зале и держать в поле зрения линялую заштопанную занавеску, отделяющую нас от остальной части таверны.

– Если будешь подслушивать, обрежу тебе уши, как ты обрезаешь монеты, которыми даёшь сдачу, – пообещал я.

Он засмеялся, однако с легко ощутимой натугой.