ру.

— А я в Чар-Олу пожалуюсь. Русскому воеводе.

— Жалуйся. Я теперь сам русского царя подданный, иначе кто бы мне под Казанью жить позволил?

— Говорят, у тебя там именье богатое. Мало тебе, что ли?

— Хватает. Это я к тому сказал, что мне твоя помощь нужна.

— Снова черемис против царя поднимать надо?

— Зачем? У меня другая беда. Я одну девку русскую полюбил, жила она у меня, потом ушла.

— Слышал. Настькой, вроде, зовут.. Где она?

— В Царевом городе. Не знаешь о ней?

— Нет. Я в город не ездил, далеко. Был тут раза два Дениска, ясак собирал, но я не спросил. Зачем мне Настька? У меня своя жена молодая, красивая.

— Верно. Тебе она не нужна, а я жить без нее не могу. Узнать бы.

— Езжай в город, узнавай.

— Одному плохо. А я ее украсть хочу. И ты мне должен помочь.

— Откажусь если?

— Все равно в город поеду. Бумагу покажу, буду хлопотать, чтобы мне эти земли возвратили. Не пожалею тебя тогда.

— Что я должен сделать?

— Дело в городе придумай. Меня с собой возьми. В одежду твою одень. А там поглядим. Может, ее и воровать не надо. Может, она без мужа живет и сама ко мне поедет.

— Ладно. Когда собираться будем.

— Чего медлить? Завтра.

Весна вступала в свои права. Прошумели половодьем лесные речки, дороги подсохли, и мурза с Васлейкой да с ними пятеро конников, одетые в черемисские одежды, за несколько дней одолели неблизкий путь до Царевококшай-ска.

Город жил напряженной жизнью. Достраивался каменный храм, стрельцы в свободное от охраны крепости время копались в своих огородах, служилые и работные люди готовились пахать выделенную им землю. Все еще игрались свадьбы, отец Иоахим непрерывно окручивал вокруг налоя женихов и невест. Люди, прибывшие сперва на временное строительство города, собирались осесть тут накрепко, навечно.

Васлейка перво-наперво пошел к Дениске. А^урза сначала идти к сборщику ясака не хотел — боялся, что Айвика узнает его. Но Васлейка проведал, что жена Дениски теперь стала лекарем и дома ее нет. Да и трудно было узнать мурзу: в старой войлочной шляпе, в белом кафтане, он совсем стал непохож на бывшего грозного вояку.

— Боже мой! — воскликнул Дениска, встретив Васлей-ку. — Ты пошто в такую даль приволокся?

— Ясак привез, — Васлейка бросил на лавку две связки беличьих шкурок. — Прибились в мой лужай две новых семьи — это их доля. Да и купить надо кое-чего.— Увидев играющих в избе ребятишек, Васлейка спросил:— Это твои? Когда успел?

— Мои девчонки. А парнишки — Андрюшки Царегород-цева. Играют вместе.

— Это кто, Андрюшка? Настькин муж?

— Он самый. Теперь большая шишка — дьяк земской дабы. Настька уж третьим брюхата.

—г Айвика жива-здорова?

— Жива. В церкву ушла. Тараску Опёнка женят.

— Нам можно сходить, посмотреть?

— А почему нельзя? Всем можно. Я с вами, пожалуй, тоже схожу. А ну, мелочь пузатая, пошли в церкву.—Дениска забрал ребятню и пошел на улицу. По пути с восторгом рассказывал, как хорошо идут дела — два народа роднятся между собой, жизнь налаживается, люди обретают не вражду, а дружбу. Мурза шел сзади и ехидно усмехался, теперь он знал, как насолить городу.

А через месяц казанский владыка Гермоген получил подметное письмо.

Гермоген в Казань назначен недавно. Патриарх Иов, посылая его на владычество, сказал:

— Край тот дикий, вере нашей противный, однако, богатый. И ты, Гермоген, как некие, не возлежи на перинах

пуховых, а рыскай яко волк по лесам сиим иноверческим и осияй их светом православия.

Гермоген и впрямь возлежать на перинах не любил. Он начал с того, что съездил по Волге до Царицина городка и нашел там иноверцев татар, калмыков. И еще углядел православной веры шатание. Сделав разнос местным немногочисленным священникам, владыка вернулся в Казань и метнулся в другую сторону, на Каму до Лаишева. Там по разумению владыки, дела веры и совсем были худы. В одном татарском селении в пору казанского взятия построили было церквушку, оставили попа. Сей поп поддался наущению татар, у церквушки кресты сняли, на маковке водрузили полумесяц, и стала в том месте мечеть. А попа стали звать муллой. Что было делать Гермогену? Лишить попа сана? Он и так его давно бросил. Владыке ничего не оставалось, как пустить в ход кулаки (благо владыка был сйлен как конь), а избив попа, спросить:

— Чего ради ты муллой назвался, христопродавец?!

— Корысти ради, владыко. Сельцо сплошь татарское, приношений в церкву не было, яз с голоду помираху. А

*как начал коран читать, повалили ко мне валом, и жить яз стал безбедно.

Уезжая, Гермоген приказал:

— Храм оскверненный спалить, а нехристи пусть в ином месте свою мечеть строят. А твой удел — застенок.

Не успел владыка приехать домой — подметная грамота. Некий доброжелатель христианской вере писал:

«...И окрутил в Цареве городе тот поп Ешка, может, триста, а может, и более православных людей с инородками некрещеными, и уводят те нехристи русских людей в дикие леса, в свои кудо, и молятся с ними в кюсото по древнему языческому образу. Того мало, сокрывает поп Ешка множество разбойников, супротив государя воровавших, а во главе их — атаман Илейка Кузнецов. Не токмо простые люди, а городничий Звяга Воейков на черемисской девке обвенчан...»

Гермоген велел заложить тройку и—в Царевококшайск.

На ту беду в день приезда владыки Ешка только что обвенчал стрелецкого сотника, хранителя пушечной казны, на дочке Актугана, и была веселая свадьба. И предстал настоятель храма «перед владыкой Гермогеном в хмельном виде.

— Церковную книгу сюда! — загремел Гермоген.

Принесли церковную книгу. А там, еще чернила не высохли, записано: «Обвенчан раб божий Софрон Петров сын на рабе божьей Пампалче дщери Актугановой». И таких записей сотни. Архиепископ схватил гусиное перо и, разбрызгивая чернила, начал вычеркивать записи. Ешка* не утерпел, вырвал у владыки перо, воскликнул: