— Мы не обижены, — наконец сказала она. — Просто не готовы.

— Хорошо, пусть не готовы быть такими же как все, но хоть с матерью-то помиритесь. Она ведь переживает.

— Переживает ли?

— Да она за любую вас кому угодно сердце вырвет! И не смей так плохо думать о ней…

— Страшно, — неожиданно сказала она, сжав мою руку.

— Всегда так, — я крепко обнял ее. Погладил по голове, хоть пришлось тянуться. Все-таки она заметно выше. — Когда совершил ошибку, страшно признаваться.

— Я снова сорвусь…, - в ее голосе был страх. Такой, что засел очень крепко и глубоко. Который так просто не вытравишь.

— По какой причине ты сорвешься? — я отстранился, заглянул ей в глаза. — Злость? Ненависть? Так раздели их с кем-то. Хочешь, я вместо тебя буду злиться? Когда захочешь сорваться, скажи мне. А я разберусь. Кому надо голову откручу, тучи руками разгоню, чтобы солнышко вышло. Ну?

— Я согласна, — она кивнула и немного улыбнулась.

— Вот и хорошо. Не буду торопить, но как будешь готова, поговорить с Угой, обязательно скажи мне.

— Называя Великую мать по имени, прояви уважение, — наставительно сказала она.

— Это я-то ее не уважаю? — наигранно обиделся я. — Того, кто так заботится о своих детях, нельзя не уважать.

И пусть только попробует не простить Большую, ох я ей все тогда выскажу.