— Вы думаете, что Миктантекутли может оставаться все это время без охлаждения? — спросил я его.

Квамус посмотрел на ящик, дрейфующий за кормой люгера.

— Не знаю, — медленно и серьезно проговорил он. — Я опасаюсь, что этот офицер на моторке… что это уже работа Миктантекутли.

Лори посмотрела на отца.

— Папа, — сказала она. — Мы отвезем это на берег, хорошо?

Уолкотт кивнул головой.

— Там нет ничего заразного? — уверился он. — Этот ящик-гроб не опасен?

— Не в этом смысле, — уверил я его. — Но чем скорее мы двинемся отсюда, тем лучше. Чем дольше мы находимся здесь, тем более будем подвергаться опасности.

Мы миновали Кладбище Над Водой, а потом свернули к приобретенной платформе, рядом с молом Брауна. Когда-то, в тридцатые годы, здесь была изысканная пристань для прогулочных лодок, ресторан, веранда для коктейля и фонари, освещающие мол. Однако сейчас дома стояли пустыми и склоненными, от веранды для коктейлей остался лишь гниющий помост, на котором были свалены в кучу пляжные кресла, как будто останки в массовую могилу.

Уолкотт подвел люгер как можно ближе, после чего мы отвязали ящик, который, подталкиваемый приливом дрейфовал к скользкой от водорослей платформе. Через несколько толчков буграми ящик застыл неподвижно у подножья платформы. Затем Квамус и я, мы выскочили в воду и сначала вплавь, а потом вброд добрались до берега.

Я взобрался на платформу, истекая водой, и пробовал привести в движение коловорот. Удачно, что механизм был смазан маслом и содержался в хорошем состоянии, поэтому я быстро смог отвертеть достаточное количество троса, чтобы достать до колец, размещенных на ящике. Как только Уолкотт увидел, что мы безопасно добрались до берега, он тут же попрощался с нами свистком и направил люгер назад, в залив. Признаюсь, что я не обижался на него за это, хотя наверняка его ждал арест. Даже несколько месяцев тюрьмы лучше, чем такая дыра в животе, как у полицейского.

Квамус и я, мы молча вращали коловорот и постепенно втаскивали медный гроб по бетонной платформе. Ящик передвигался дюйм за дюймом с ужасающим скрежетом, издавая глухой дребезжащий звук, как будто был пуст изнутри. Я слышал и обливался потом, дрожа. Я старался не думать о том, что за чудовище находилось внутри и что оно может сотворить со мной.

Работа заняла у нас почти полчаса, но наконец мы стащили ящик на вершину платформы и накрыли его двумя кусками брезента, какими обычно накрывают лодки на зиму. Квамус осмотрел залив, но нигде не было ни следа полиции или прибрежной стражи, ни даже Эдварда и шайки яйцеголовых с «Диогена».

— Теперь, — сказал Квамус, — я возвращаюсь в Салем и вернусь с грузовиком-рефрижератором. Вам нужно оставаться здесь и охранять Миктантекутли.

— Не лучше ли будет поехать мне? Вы немного слишком бросаетесь в глаза. Ведь трудно не заметить индейца ростом в шесть футов и в мокром комбинезоне аквалангиста.

— Меня никто не увидит, — ответил Квамус со спокойной уверенностью. — Я овладел техникой, которую индейцы из племени Наррагансетов развили века назад, чтобы охотиться на диких зверей. Мы называем ее «Не-охотник».

— Не-охотник?

— Это такой способ, который позволяет стать невидимым для других людей. Удивительная техника, но ей можно научиться.

— Ну, тогда хорошо, — уступил я. Мне не улыбалась перспектива охраны этого монстроподобного гроба, но выбора у меня не было. — Только быстрее возвращайтесь. А если вас все же арестуют, то скажите полиции, где я. Я не хочу сидеть тут всю ночь с Миктантекутли, в то время как вы будете потреблять бифштексы в холодной кутузке Салема.

— Вы этого больше всего боитесь, ясно, — улыбнулся Квамус.

Он прошел между покинутых домов ресторана в направлении Вест Шор Драйв. Я сел на волнорез и пугливо посмотрел на ящик, в котором ацтекский демон Дэвида Дарка был заключен почти триста лет. Я отвернулся и хотел было позвать Квамуса, чтобы он привез мне бутылку виски, но уже не увидел его. «Не-охотник» исчез. Я попробовал сесть поудобнее и оперся одной ногой о брезент, прикрывающий ящик, как будто это была обыкновенная лодка, хозяином которой я стал по случаю.

Был только полдень, но небо удивительно потемнело, как будто я смотрел на него сквозь очки против солнца. Также налетел ветер, совершенно не упомянутый в прогнозе погоды. Он лупил по гривам серых волн в заливе Салем, разносил сухие листья и мусор, покрывающий перекосившуюся веранду для коктейлей. Над рестораном все еще висела изъеденная морской солью реклама: «Ресторан На Пристани, Омары, Бифштексы, Коктейли». Я представил себе как все это выглядело летними вечерами: оркестр «диксиленд», господа в соломенных шляпах и девушки в поблескивающих платьях для коктейля.

Я поднял воротник куртки. Ветер теперь был на самом деле холодным, а небо потемнело так, что некоторые автомобили на другом берегу ехали с включенными фарами. Видимо, шел шторм, сильная, североатлантическая буря, при которой человек, даже сидящий дома у камина, чувствует себя сидящим в маленькой лодчонке посреди бесконечного моря.

Потом я услышал пение. Слабое, отдаленное и безумное. Оно доносилось изнутри заброшенного ресторанчика. Тонкий писклявый голосок привел к тому, что волосы у меня на затылке поднялись, будто побывав внутри генератора Ван-де-Граафа.