— Андрей! — крикнула она.

Малинин не шелохнулся.

— Андрей! — опять крикнула она.

Директор института, сидевший рядом с Малининым, тронул его за плечо. Малинин не оглянулся, не поднял головы. Он умер.

В ту ночь в общежитии никто не спал. Ходили из комнаты в комнату, слонялись по коридорам, толклись на лестницах. Какая-то девушка, закрыв лицо руками, сидела прямо на полу, у батареи центрального отопления. Сергей прошел мимо раз, другой, но окликнуть ее так и не решился.

— Он доказал свою виновность, — хрипло говорила Манефа. — Был бы не виноват, не умер бы.

Что-то треснуло в ее голосе, и глаза были затравленные усталостью и бессонницей. Она хрипло повторяла:

— Был бы не виноват, не умер бы.

— В чем он виноват?

— Пригрел дочку Гуляева. Взял к себе в дом дочку репрессированного!

— Так ей же десять лет!

— Это ничего не значит. Вражеское гнездо. Змеиное семя.

— Замолчи ты! Человек умер, у тебя на глазах умер, а ты…

— Когда она сверху побежала, я сразу поняла, случилось несчастье…

— И я… Еще не знал что. Но знал: беда…

— Несчастная женщина. Что она будет делать сейчас?

— Что ты всех жалеешь? Что ты всех жалеешь? Сначала разберись. Я уверен, что Малинин тоже был замешан.

— Факт. Они с Гуляевым были как братья.

— Если б был замешан, его бы посадили.

— Теперь уж не посадят…

— Господи, как вспомню: сидит, голову опустил.

— Собачья ерунда, — сказала вдруг Варя, — никакой он не враг.

Сергей сжал ей руку, она посмотрела на него и умолкла.

— Не враг! А почему как иностранная делегация — он тут как тут! Он всех англичан водил по институту… Этого… ну… Андре Жида приветствовал.

— Андре Жид — француз.

— Все равно. Все равно — капиталистическое окружение. Малинин травил студентов из рабочих. Мне он принципиально ставил только «посредственно», — сипела Манефа.

— Я, знаешь, тоже не княгиня Оболенская, — сказала Варя, — но он мне меньше «отлично» не ставил.

— Про тебя и про Навашина все знают, что вы — прихлебатели Малинина, — хрипло закричала Манефа.

— А про тебя все знают, что ты психопатка, — сказала Варя. — Психопатка и… убийца.

— Я не позволю оскорблять! Я тебе покажу! У меня… у меня… советский паспорт!

— Тут у многих советские паспорта, — сказал Сергей.

…Наутро стало известно, что жену Малинина арестовали. И сомнений не осталось: виноват. Был замешан. Вражеское гнездо.

— Меня чутье никогда не обманывает, — успокоенным, без хрипоты голосом говорила Четверикова.

Почему Сергей знал, что Малинин не виноват? Этого он объяснить не мог бы. Но он знал это, как знаешь без врача и без градусника, здоров ли ты. Его ум отказывался объяснять и разбирать то, в чем он был непоколебимо уверен. И всякий его спор с собой был тягуч и вял.

Когда Малинин прочитал его реферат о Диккенсе, он пригласил Сергея к себе домой, и они долго разговаривали. Малинин, легко ступая, ходил по комнате.

— Вы правы, — сказал он, — положительные героини Диккенса скучны и мертвы. Но они оживают в страдании. Вы не находите? Скажите, вы любите Диккенса?

— Очень. Иначе я взял бы другую тему.

— Иногда легче писать о том, что не очень любишь. Голова холоднее, глаза видят более ясно. Что, по-вашему, главное в Диккенсе? — И не дожидаясь ответа, сказал: — Мы забыли, что такое добро… Обыкновенное человеческое добро. Повседневное сострадание… вера в человеческую душу… Готовность помочь… Слезы сочувствия… Волнение при несправедливости — и при справедливости тоже… Неповторимость — каждой жизни, тревоги каждой судьбы… Диккенс при всех своих недостатках — величайший писатель, потому что он, как никто, только этим и живет.

Дверь отворилась, и в комнату вошла девочка.

— Тетя Вера сказала… сказала, чтоб пить чай.

— Ты что ж не здороваешься? — спросил Малинин.

Сергей посмотрел на девочку, и у него защемило сердце. Некрасивая. Большие темные глаза смотрели испуганно из-под коротких бесцветных ресниц. Странные глаза, голые какие-то на маленьком бледном личике. Наверно, потому, что светлые тонкие брови едва приметны.

— Поздоровайся, — повторил Малинин, и девочка робко протянула Сергею маленькую руку.