— Да, — повторил Андрей. — Перезвоните, вас не слышно.

Она заторопилась и, наверное, показалась ему глупой и по-бабски суетливой:

— Андрей, это я, Алла Денисова. Я, наверное, тебя разбудила? Ты с ночного дежурства?

— Да, — отозвался он без всяких эмоций. — Ничего страшного. Что ты хотела?

— А жену твою не разбудила? — Она чуть не задохнулась от ужаса, осознав всю глупость заданного вопроса.

— Нет, — ответил он так же спокойно.

— Андрей, я знаю, это выглядит нескромно и бестактно, но… В общем, я видела сегодня женщину, очень похожую на твою невесту… Помнишь, ты познакомил нас тогда, в «Репортере»? Вот я и решила узнать, как у вас дела.

— Вот как, — произнес он слегка удивленно, но скорее с вялым любопытством умирающего старика. — И где же ты ее видела?

Правильнее всего сейчас было бы повесить трубку. Раз Потемкин спросил «где ты видела ее?», значит, они наверняка не вместе, значит, нужно просто выждать и попытаться начать все с нуля, а этот телефонный разговор как-нибудь потом перевести на шутку. Что ж, первый раунд почти уже выигран. Но когда ей в голову пришло это дурацкое сравнение с боксом, Алла поняла, что ничего не выиграно, потому что судья сейчас засчитает нарушение правил или что-нибудь еще. Потому что ее Андрей лежит сейчас на ринге, сраженный чьим-то чужим страшным ударом…

— Я видела ее у нас в отделении. Она вчера легла делать искусственные роды. Я работаю в 116-й клинике, ты, наверное, уже не помнишь…

Против ее ожидания, он не оборвал разговор на середине фразы, а дослушал ее до конца и вежливо попросил разрешения приехать.

Он появился уже через сорок минут, хотя от его дома добираться сюда на городском транспорте — никак не меньше часа, и Алла поняла, что все-таки безнадежно проиграла так называемый первый раунд.

«Ее же невозможно не полюбить! — восклицала мама, разводя руками и как бы призывая всех восхищаться вместе с ней. — Она же такая чудесная и обаятельная». В столь бурный восторг приводила ее дочь старой подруги, двадцатитрехлетняя длинноногая Танька. Кроме длинных ног, у Таньки были пушистые волосы, широкие, как у Брук Шилдс, брови, толстые, «расквашенные» губы и вязаная кофта с крупными розами. Андрею она напоминала большую говорящую куклу, в какой-то момент начинало казаться, что она вот-вот раздельно и механически произнесет: «Мам-ма!» Полюбить Таньку ну никак он не мог, чем страшно огорчал маму, руша ее далеко идущие планы. Впрочем, сам он к парадным дверям, за которыми раздается торжественный марш Мендельсона, совсем не торопился. Предпочитал спокойно ждать, когда придет эта самая «большая, чистая и светлая», тем более, что процесс ожидания был приятным и необременительным. У Андрея были женщины: умные, обаятельные, красивые. Он не обещал им ничего, и они знали, на что шли, но, наверное, все равно чего-то ждали, так же, как и он.

Ему часто вспоминался первый класс, профилактический осмотр врачей и длинная очередь к стоматологу. Теоретически все мальчишки и девчонки понимали, что такое бормашина, но практически с ней еще не сталкивался никто. Андрей тоже знал, что это больно, но как именно больно, представить себе не мог. И шаг за шагом продвигаясь к страшному кабинету, воображал, как тонкое сверло орудует у него во рту. А из кабинета один за другим выходили его одноклассники, и кто-то уже знал, что это такое, а у кого-то оказались здоровые зубы, и он оставался в счастливом неведении…

Андрей не торопился узнать, что такое любовь, но когда она пришла, понял все мгновенно и пронзительно. Понял, что назад уже не «открутишь», что это — навсегда. И теперь на вечеринках традиционный тост «за сбычу мечт» поднимал уже не с разудалым замахом в будущее, а с нежной оглядкой в прошлое, в тот памятный день, когда он встретил Оксану. Они познакомились в одной компании, куда она пришла с влюбленным по уши в нее молодым человеком, но скоро это стало неважно. Неважно, как и многое другое. Она не была идеальной, как, впрочем, и любой живой человек. Андрея ужасно смешило, например, ее неукротимое детское желание в любой игре, в любом самом пустяковом споре оставаться победительницей. Однажды она даже расплакалась после того, как убедилась, что в основу дурацкого-предурацкого шлягера «Принц огня» действительно легло стихотворение Гумилева, с чем не соглашалась. Но и обидчивость, и капризы только добавляли Оксане нежной прелести. Иногда Андрею казалось, что, не будь этих недостатков, он и любил бы ее меньше. Наверное, она просто играла в маленькую девочку, но эта игра нравилась и ему, и ей. А еще она не умела ждать. Ее страшила бедность, она не хотела есть бульон из кубиков и до скончания века спать на старом скрипучем диване. И он не знал, как успокоить ее, как убедить, что скоро-скоро все будет хорошо. Впрочем, вполне возможно, что это тоже было частью игры: примерная хозяйка, будущая жена, озабоченная семейным бюджетом. Когда Андрей задумывался над этим, то вспоминал обычно завотделением урологии Валентину Ивановну, которая утверждала, что смотрит какой-то глупый мексиканский сериал только для того, чтобы создать у мужа ощущение дома и надежности, чтобы он чувствовал, что женат на обыкновенной нормальной бабе, а не на ходячей докторской диссертации.

А потом Оксана ушла. И он сначала даже не понял, что произошло. Не понял и удивился так, как если бы застал Валентину Ивановну совершенно искренне рыдающей над очередной телетрагедией какой-нибудь Розалии. Он просто не мог поверить, что нет Оксаны, и нет ребенка, потому что не чувствовал расставания, потому что они, все трое, уже стали единым целым, и нельзя, невозможно было вот так сразу разорвать общие нервы и общие кровеносные сосуды. Андрей долго бродил бесцельно из спальни в гостиную, из гостиной в кухню, напряженно прислушиваясь к тишине и надеясь, что вот-вот зазвонит телефон. Шел на работу, возвращался, первым делом окидывал взглядом полочку для обуви, рассчитывая увидеть там ее кроссовки, и снова ждал. Потом звонил ее матери и выслушивал путаные объяснения. А потом пришла ярость. Что-то подобное, наверное, чувствует ребенок, запертый в квартире ушедшими на вечеринку родителями: сначала только одно тоскливое желание быть вместе с ними где угодно, а потом почти ненависть (как они могли так поступить со мной! мне ведь страшно! мне одиноко!). Но как даже самый обиженный ребенок не перестает любить своих отца и мать, так и Андрей не переставал любить Оксану. И все же ему было невыносимо думать о том, что он, как пощечину, как плевок в лицо получил, по сути дела: «Ты — не мужчина! Ты можешь только спать с женщиной и романтически-поэтически гулять при луне. Ты не в состоянии прокормить семью. Оставайся в моем сердце бесплотной Вечной Любовью». Иногда ему казалось, что все это только нелепая, злая шутка, что придет Оксана, ткнется лбом в его плечо и скажет: «Неужели ты мог в это поверить? Скажи честно, ты поверил?!» И тогда он просто убьет ее. Нет, не убьет, конечно, но обидится всерьез и надолго — это точно. А может быть, не обидится и просто прижмет к своим губам ее тонкие длинные пальцы?

Оксана не возвращалась. И острую обиду сменила тяжелая апатия. Андрей ясно понимал, что любить никогда уже не сможет по одной простой причине: весь выделенный ему Господом Богом лимит любви он израсходовал за один раз. Раньше ему делалось немного смешно, когда он слышал «прижизненные» разговоры об однолюбах. Ну как, как могут и окружающие, и сам человек знать, что будет с ним через год, полгода? Говорить: «Все, я — однолюб», — это то же самое, что: «Все, я — вечный чемпион мира по прыжкам с шестом, и никто никогда не побьет мой рекорд». А теперь он знал, что внутри может быть пусто и черно, как после пожара, что любовь может и занимать, как газ, «весь предоставленный ей объем», не оставляя места ни для чего другого, и уходить, оставляя позади себя черную, страшную, безжизненную гарь.