К сожалению, чем шире разливалось победное пламя революции, тем ожесточеннее и беспощаднее становилось сопротивление буржуазии. Если в свое время в России она была испугана и почти без борьбы сдала все свои позиции, то по мере того как революция охватывала страны с все большей культурой, сопротивление росло и принимало характер организованной войны. Уже в Германии буржуазия не дала захватить себя врасплох и защищалась, как зверь.

Чем культурнее была буржуазия, тем легче она организовалась, тем решительнее боролась за свои богатства.

Пятьдесят лет реакции не усыпили ее бдительности. Опыт русской революции не прошел даром: о ней уже не могли забыть никогда. Отныне в мире шли два параллельных процесса: пролетариат организовался для нападения, буржуазия организовалась для защиты. И когда гроза разразилась, мы натолкнулись на железную организацию, на спаянную силу. Буржуазия поняла, что не остается ничего, что борьба должна кончиться гибелью того или другого класса. Она сделала огромные запасы оружия, она обучила свою молодежь военному искусству, дисциплинировала и тренировала ее, подготовила смелых и опытных вождей. Чем ближе было ее поражение, тем ожесточеннее она боролась. С обеих сторон бросали в бой все новые и новые силы. Во всех уголках мира шла кровавая и беспощадная война. Мужчины, женщины и дети - все шли в ряды сражающихся, под то или другое знамя, и погибали, миллионами трупов покрывая поля и улицы городов. Ни один рабочий не остался у станка, если этот станок не работал на оборону.

Казалось, что борьба достигла своего апогея, когда среди развалин других стран она закипела наконец в Англии. Английская буржуазия, железно организованная, хладнокровная и решительная, кровью отстаивала каждую пядь своих позиций. Но когда на сцену выступила Америка, вся предыдущая бойня померкла перед тем ужасом, который внесла в борьбу эта с ног до головы вооруженная железная земля.

Тщетно наши вожди старались наладить строительство новой жизни среди хаоса обломков старого мира, воздвигая здание новой, пролетарской культуры. Со всех сторон вспыхивали новые пожары, и в их пламени исчезали все самоотверженные усилия строителей. В конце концов все было заброшено, и весь мир превратился в арену кровавой войны.

Когда орды чернокожих, организованных на деньги американских миллиардеров и руководимых реакционным офицерством всех национальностей, хлынули в Европу, а остатки федеративной армии рассеялись перед их свирепым напором, мы еще видели обработанные поля, благоустроенные фермы, женщин с молитвенниками в руках, детей, играющих на пороге своих жилищ, крестьян, часто под перекрестным огнем упорно и тупо обрабатывающих свои пашни. Правда, фабрики и заводы чернели выбитыми окнами, мосты были взорваны, пути разрушены и исковерканы артиллерийскими снарядами, но жизнь все-таки шла своим путем: люди работали, во что-то верили, на что-то надеялись, чего-то ждали, крепко цепляясь за жалкие остатки своей старой культуры.

Как странно теперь вспомнить, что даже перед лицом надвигавшейся с юга общей опасности междоусобная борьба продолжалась с прежней силой. Поминутно вспыхивали заговоры, подавляемые беспощадным террором, и, сдерживая бешеный натиск южан, мы в то же время беспощадно уничтожали друг друга. Шел вечный партийный разлад и отдельные части нашей армии, забывая об общем враге, сражались между собою.

Неизбежное в этой мировой борьбе разрушение всех культурных ценностей, разорение и голод возбуждали упреки в ошибках, вражду среди вождей, непримиримую ненависть среди различных тактических течений. Образовалось множество отдельных, враждебных друг другу армий, которые носили названия красных, синих, зеленых, белых, желтых. Из их числа большая половина состояла из социалистических партий. Они равно называли себя социалистами, и все истребляли друг друга, как лютых врагов, хотя все это были те же рабочие и крестьяне. Они не всегда различались даже цветом своих знамен, и часто над двумя сражающимися группами развевался тот же красный флаг.

Лозунги, брошенные в массы для того, чтобы поднять на борьбу некультурные слои, пришлись по вкусу и вошли в плоть и кровь низов общества. Когда они ограбили буржуазию, когда награбленные богатства, которыми они не умели пользоваться, были без пользы и следа растоптаны ногами озверелых толп, они принялись грабить друг друга. Ужасную роль играло крестьянство всех стран, эти жадные и тупые собственники, которые жаждали одного: чтобы им дали спокойно переварить захваченное. В это боевое время ни одно правительство, которых возникали тысячи, не могло дать покоя и обеспеченности, и крестьяне массами восставали, перекидываясь из лагеря в лагерь, куда влекла их жажда грабежа и обогащения.

При таком хаосе, среди общего стихийного безумия, южанам ничего не стоило бы уничтожить нас всех, свести на нет все революционные завоевания и водрузить над окровавленным миром то же старое знамя капитала. Но они сами разлагались с непостижимой быстротой.

Черные войска под командой палача Джемса сейчас же превратились в нестройные банды грабителей и мародеров, как только ворвались в улицы европейских городов. Никакая сила не могла удержать в порядке этих дикарей, ошалевших при виде неисчерпаемых богатств, накопленных тысячелетней культурой. Страсть негров к белым женщинам тоже сыграла свою роль, а разграбленные винные заводы уничтожили последние остатки дисциплины. Дело довершила демагогия анархистов.

Не прошло и года, как Джемс, провозгласивший себя диктатором Европы, был расстрелян в Париже зулусскими стрелками и черные толпы, словно прорвав какую-то невидимую плотину, хлынули по всем европейским дорогам, все уничтожая на пути и яростно сражаясь со всякой организованной силой, которая пыталась положить конец их дикому нашествию.

В это время наконец исполнилось то, о чем уже столько столетий твердили вдумчивые люди: желтая опасность, которая спала перед могущественной Европой, закованной в сталь своих регулярных армий, проснулась от дыма пожаров и грома разрушений. Зашевелился темный и страшный восток, и неисчислимые толпы китайцев хлынули в несчастную Россию, заливая ее кровью.