— Да, я умру, но меня, по крайней мере, не изнасиловали, подумала она. Спасибо и за это.

На высоте ее грудной клетки ржавчина была исцарапана, рассечена вертикальными линиями. Хеля задрожала, когда до нее дошло, каким образом те появились. Кто-то сходил с ума от боли так, что пытался выкарабкаться из металлической трубы. А она тоже будет пробовать?

Она поглядела на свои руки, связанные спереди тонким шпагатом.

Наверняка — так. Как только шпагат растворится в той кислоте, которой ее засыплют, она тоже будет пытаться прорваться сквозь чугун, как и все перед ней.

Девушка заставила себя оторвать глаза от этих царапин и поглядела вверх.

Прямиком в объектив видеокамеры.

21

Прокурор Теодор Шацкий открыл до упора окно ситроена, запуская вовнутрь морозный воздух, интенсивно пахнущий соснами. Дорога на Оструду мягко лавировала между покрытыми лесом холмами. Дорога широкая, ровная, относительно новая, в нормальных обстоятельствах ему очень нравилось ездить здесь.

Дорожного движения практически не было. Шацкий встретил лишь три направляющихся в сторону Ольштына грузовика, в сторону Оструды его опередило белое «субару» с эльблогнгскими номерами. Если же не считать все го этого, оставались только он, лес и висящая в воздухе зима.

Лес закончился через несколько километров, превращаясь в сморщенный луг. Чуть дальше, справа, были видны огни Гетржвальда. Слева, между возвышенностями, устроилась деревня Нагляды. Ближе к дороге — старые застройки, поближе к лесу — виллы нуворишей. И поселок даже ничего.

Он притормозил, но на перекрестке не свернул в сторону деревни, но в противоположную, где не было видно никаких огней, а только луг и черная стена леса.

Дорога, поначалу асфальтовая, быстро превратилась в грунтовую, подсыпанную гравием просеку. Но и она вскоре закончилась, когда он проехал недавно выстроенный поселок. Дальше была уже только обычная варминьская дорога, дыры и колеи, разделенные холмиком увядшей травы, о которую он терся картером.

Шацкий остановился на отрезке, выглядящем более-менее сухим, и, пользуясь милостями гидропневматической подвески, поднял своего дракона на несколько сантиметров.

Хоть раз в жизни эта чертова штуковина хоть на что-то пригодится, подумал он.

Потом тронулся с места.

Дорога быстро затерялась в лесу. Если бы не то, что перед тем проверил номер участка в кадастровой базе, наверняка бы развернулся в уверенности, что туда никак нельзя доехать.

Через несколько сотен метров Шацкий въехал на очередную полянку, где стояли два новых барака, похожие друг на друга словно близнецы. необработанные кошмарики, живьем перенесенные из американской глубинки. Наверняка кто-то во времена процветания решил сделаться девелопером и выстроить «шикарный лесной оазис для наиболее требовательных клиентов». После чего сдулся, как и все остальные.

Шацкий даже не притормозил, только включил дальний свет и увидел громадный яркий баннер с надписью «ПРОДАЕТСЯ».

Он проехал мимо баннера, мимо бараков и вновь въехал в лес. Дорога достигла очередной степени заброшенности, даже его чудище, на раз справляющееся с колдобинами, немилосердно раскачивалось во все стороны, словно желая перевернуться на бок.

Еще через две сотни метров Шацкий въехал на очередную полянку, где и остановил машину.

Зеленые цифры на панели управления показывали двадцать три часа пятьдесят две минуты. Шацкий посчитал, что появление за несколько минут до условленного срока не будет воспринято в качестве афронта, он заглушил двигатель и вышел.

Поначалу ему казалось, что вокруг совершенно темно, так что в сторону дома он направился на ощупь. Но его глаза быстро адаптировались к темени, и оказалось, что, по сути дела, здесь на удивление даже видно. Как и всегда, когда перед рассветом висят снежные тучи, обладающие необычной способностью отражать даже самые малые количества света с земли и отсылать их обратно.

Прокурор задержался в том месте, где когда-то должен был быть въезд. Сейчас же просто дыра в остатках ограды.

Выходит, это здесь.

Он подумал о Хеле. Процесс мышления шел у него с трудом. Весь день она беспрерывно присутствовала в его мыслях, но после беседы с Викторией Сосновской что-то случилось. Мозг отсек постоянный прилив картин, которые подсовывало его отцовское воображение. Точно тем же образом, когда он отсекает сознание, если физическая боль делается невыносимой. Он понимал, что внутри наверняка обнаружит ее останки. Но это понимание было глубоко скрытым, туманным, нереалистичным. Словно представление о месте, известном нам исключительно по рассказам.

Шацкий прошел в дыру в ограде.

Он теперь думал о маленьком Павле Наймане. О мальчишке, который решил перестать жить. Еще подумал о маленьком Петре Наймане и его рисунках. Подумал он и о малыше, складывающем паззл возле лежащего в кровавой луже теле собственной матери.

Он подумал о ребенке, который должен прятаться перед теми, кого он любит. Он делает все то же, что делают и другие дети. Строит башни из кубиков, сталкивает машинки, ведет беседы среди плюшевых зверей и рисует домики, стоящие под оскалившимся солнцем. Ребенок всегда ребенок. Но страх вызывает то, что все выглядит иначе. Башни никогда с грохотом не рассыпаются. Автомобильные катастрофы делаются, скорее, ласковыми касаниями, чем авариями. Плюшевые звери обращаются один к другому шепотом. А вода в стаканчике от красок быстро превращается в месиво того особенного, злобного грязного цвета. Ребенок боится пойти и сменить эту воду, и, в конце концов, все акварельные краски делаются перепачканными месивом. Каждый очередной домик, улыбающееся солнышко и дерево возле домика обретают один и тот же злой, черно-синей грязи.