– На данном этапе, даже при всех наших успехах, это слишком рискованно, даже теоретически.

– А вас это пугает?

– Поверьте мне, как руководитель проекта, я делаю всё возможное для того, чтобы не замедлять процесс исследований, и не мне вам объяснять, что для опытов над человеком сначала нужно провести невероятное количество успешных экспериментов над животными, для того чтобы в последствии исключить любую ошибку при работе с живыми людьми. И мне не меньше вашего хочется добиться положительного результата, но не ценой неоправданного риска.

– И сколько ещё времени, по вашему, для этого потребуется?

– Даже по самым скромным подсчётам лет пять, не меньше.

– В этом-то и всё дело, - неожиданно устало обронил Василий Фёдорович, заставив Петра Алексеевича взглянуть на своего коллегу.
– Это слишком долго. Как бы мне хотелось дожить до этого знаменательного момента, - закончил свою мысль Девятов.

– Бросьте, Василий Фёдорович - вы наверняка проживёте достаточно долго, чтобы разделить наш общий триумф, - попытался возразить Пётр Алексеевич.

– Пётр, не обижайтесь, но вы по сравнению со мной ещё юноша и вам предстоит ещё очень долгая жизнь, и я нисколько не сомневаюсь в том, что именно вам удастся добиться безоговорочного успеха. Что же касается меня...- он сделал небольшую, но довольно выразительную паузу, - то у меня в запасе не так уж много времени. Друг мой, вы даже не представляете, насколько я близок к своей смерти - у меня рак.

– Но разве нет никакой надежды...
– чуть дрогнувшим голосом спросил Пётр, несколько долгих мгновений спустя.

– У меня неоперабельная форма, - удивительно ровным спокойным голосом ответил профессор.
– Уж мне это известно доподлинно, так как я сам доктор. Все мои внутренности уже сплелись, и от роковой черты меня отделяют дни.

Теперь в свете сказанного многое, для Петра Алексеевича прояснилось. Конечно, он смутно подозревал, что у Василия Фёдоровича есть какие-то проблемы со здоровьем, но то, что всё обстоит так ужасно, он и представить себе не мог. Теперь прокручивая в памяти те моменты, когда Василий Фёдорович вдруг внезапно менялся в лице, присаживался где-нибудь в тихом укромном местечке и глотал таблетки, название которых всегда оставалось в тайне, Пётр понимал, как он (впрочем, и остальные тоже) заблуждался, считая, что это всего лишь лёгкое недомогание. Трудно было заподозрить что-то более серьёзное, ещё и потому, что сам Девятов убеждал их, что всё это пустяки, а спустя всего несколько мгновений профессор полностью приходил в себя и тогда он вновь с удвоенной силой приступал к работе, словно потерял не несколько минут, а дни или недели. Более того, он так заражал коллектив своим оптимизмом, что и все остальные, без исключения вкалывали до седьмого пота и были этому счастливы. Со стороны и в голову никому не могло придти, какую дикую боль испытывает этот человек и лишь сейчас для Заврыгина стало ясно какой ценой всё это ему давалось.

Теперь Пётр Алексеевич смотрел на профессора совершенно другими глазами.

За те годы, что они проработали вместе, бок о бок, они стали больше чем просто коллегами по работе - их связывала настоящая мужская дружба, но он никогда в жизни не позволял себе обращаться к Девятову по имени, даже когда они были только вдвоем, потому что безгранично уважал этого человека, и всегда знал, что делал это небезосновательно.

Вместе они выстояли в суровые пост перестроечные годы, месяцами не приносили домой и без того жалкую зарплату, но не предали науку, как многие из их бывших коллег, ударившихся в челночный бизнес. Вместе из года в год они шли к заветной цели.

И теперь этот человек умирал.

Неожиданная новость настолько потрясла Петра Алексеевича, что он на какое-то время лишился дара речи. Ему, как и большинству людей, попавших в подобную ситуацию стало просто страшно от услышанного.

– Вот поэтому и нужно спешить, - продолжил свою мысль профессор, и то, что услышал от него Пётр Алексеевич, было не менее неожиданным, чем весть о смертельном недуге.
– Поэкспериментировать над человеческими труппами тебе наверняка дадут вволю, а вот над живым человеком - вряд ли. А тебе свои услуги предлагает живой труп. Петя, не будь глупцом - нам нельзя упускать такой шанс.

Пётр был потрясен той будничной лёгкости, с которой Девятов говорил о своём безнадежном состоянии.

– Но это же безумие...
– попытался вставить слово ошеломлённый Пётр.

– Поверь мне, я знаю, о чём говорю. Пётр, я уже всё для себя решил. Мы сделаем этот эксперимент на мне.

– Но ...
– попытался возразить Пётр Алексеевич.

Однако Василий Фёдорович его тут же остановил:

– Я не просто болен, я - обречён. У меня рак на последней стадии. Медикаментозное лечение не принесло долгожданной ремиссии. Моя смерть - это дело лишь нескольких дней, ну может быть недель. Я просто не могу, чтобы моя жизнь вот так закончилась! Это так глупо, так бессмысленно! Я ещё хочу послужить науке и это не просто высокие слова. Я действительно хочу это сделать! Ты знаешь, что теперь у меня никого не осталось, и достижение цели - это единственное ради чего я жил и работал и всё ещё продолжаю существовать. И если мы достигнем результата ещё при моей жизни, то это будет для меня самой большой наградой, доказательством того, что все эти дни, наполненные бесконечной болью и страданием, были не напрасны.

Если же во время эксперимента произойдёт несчастье, то я уверен в том, что ты разберешься в чём дело и найдёшь в чём же заключалась ошибка (это в том случае, если конечно, такая будет иметь место). И заклинаю тебя не в коем случае не вини себя, если со мной действительно что-то произойдёт - всё что я потеряю - это несколько недель изматывающей агонии в наркотическом бреду, ты же приобретёшь бесценный опыт. Даже моя возможная смерть на операционном столе даст просто фантастические результаты, и в дальнейшем убережёт от бесконечного количества ошибок, заблуждений, бессмысленных экспериментов, сэкономит несколько бесценных лет кропотливейшего и абсолютно напрасного труда, позволит нашим исследованиям вырваться на несколько лет (если на десятилетия) вперёд! Ты только вдумайся в это!